i'm yours

Петя ебашит по восемнадцать часов в сутки, ещё два тратит на пробки и ещё один — на очереди в кофейнях. Оставшееся время он предпочитает отсыпаться. Поэтому нет ничего удивительного в том, что все считают его одиночкой. Да и когда тут личную жизнь строить, спрашивается? Петя честно поначалу пытается. В выходные водит красивых девочек (и мальчиков, тут как пойдёт) в рестораны, дарит им дорогие подарки и подвозит их до дома на своём порше. На этом всё обычно и заканчивается, отношения с ментом, вечно пропадающим то в отделе, то на выездах и регулярно возвращающимся по локоть в дерьме, надолго никого не вдохновляют. К тридцати годам майор Пётр Юрьевич Хазин перестаёт что-то там из себя выжимать, заводит двух кошек, клубам и ресторанам начинает предпочитать собственный мини бар и доставку готовой еды. В тридцать один на него происходит покушение, Петя решает судьбу не испытывать и красиво переводится в Питер. Северная столица встречает его мерзким пронизывающим ветром, серо-зелёным каким-то небом и неуютной однушкой в безликом доме на станции Лесная. Среди всего этого его радует лишь отсутствие пробок и давления со стороны отца. Устраивается Петя быстро, да и устраиваться-то ему в общем-то особенно не нужно, две хвостатые к квартире привыкают быстро, друзей у него никогда особо не было. Переводится он, между тем, в убойный отдел. От родного нарко откровенно тошнит. На новом месте невысокого, из-за одежды кажущегося худым и некрепким, парня принимают со смешком. Мол, много ли он там набегает и наловит, хилый какой-то, откуда ты говоришь, из ГУНКа? А сам не того, нет? Хазин реагирует на всё с лицом «кристаллически похуй», следователь из него выходит дотошный, заебывающий не только свой отдел, но и криминалистов, и всех, кто там или иначе в это всё втянут оказывается. Хазин по отделу носится бешенным хомячком, за два месяца успевает себя зарекомендовать и заработать с десяток недоброжелателей, решительно не желающих на работе, собственно, работать. — Бешенные хомячки совершают атаку, поднимайте ноги, не давите, — раздаётся за спиной как раз в тот момент, когда Петя заворачивает к кофейному автомату. Майор раздувает щёки, и выглядит это совершенно не устрашающе, скорее мило и забавно. — Долго придумывал, дядь? — Петя щурится, высматривает среди кнопок что-нибудь вроде латте или рафа. — Минут десять, — его невзначай отодвигают в сторону, сходу выбирают нужное и даже сахар добавляют, два нажатия. — Похвально, растёшь, — чтобы посмотреть в глаза шутнику, Пете нужно задрать голову. Впрочем, даже из такого невыгодного положения он одним взглядом может человека опустить. Только с Громом такие номера не прокатывают, его, кажется, вообще ничего не берёт, кроме хорошего кулака. — А вы нет, майор, — Игорь усмехается, отдаёт Пете его кофе и вновь тыкается в автомат, но уже для себя. Пете хочется Грому этот кофе на голову вылить, но жалко, да и его семь минут перерыва неумолимо подходят к концу, а потом снова в бумаги, улики и так по кругу. Игорь Гром — странный. У него докладных, штрафов больше, чем наградных листов (а ведь и тех — не мало), табельное с собой не носит, от помощи любой отмахивается. Впрочем, в этом они с Петей даже похожи. Как и в нелюбви к штатной форме и жизни на работе. Игорь Гром — единственный, кто кроме Пети сидит до последнего, кто пока не докопается, не отпустит. Поначалу Петя думает, что тот тоже одинок. Но несколько раз Игоря ждёт Дубин, а на странице во Вместе у того фотография с Юлей Пчёлкиной, совершенно неформальная, дурацкое селфи на фоне питерских крыш. Встречаются они, что ли? Впрочем, Петю это волновать не должно. Гром, правда, всё-таки немного его волнует. На один из вызовов они едут вместе. Дом почти в самом центре, приличный, подъезд чистый. Соседи вызвали, из квартиры несколько часов доносились крики и звуки ударов. На выломанной Игорем двери — кровавые разводы, в крови же весь пол и часть стен. Петя должен бы привыкнуть за годы службы, и не такое видели, в конце концов, но от запаха и развернувшейся картины его мутит. Он инстинктивно к Грому жмётся ближе. Идёт, стараясь лишний раз на красное не наступать. В комнате три тела, два из которых — детские. Хазин делает глубокие вдохи и думает. Думает, блять, какая свинья могла это сделать и куда теперь делась. Игорь, впрочем, думает быстрее, жмёт палец к губам и пробирается в сторону кухни. Распахивает дверь, открывая дивную картину: трясущийся мужик, весь в крови и чёрт знает в чём ещё, стоит на столе, недвижим, в руках нож и ремень сжимая. Когда приезжают криминалисты, а убийцу собственной семьи увозят, Петя выходит на улицу курить. Он обещает себе отпуск, нервы ни к чёрту совершенно. — Испугался, малой? — Гром подходит тихо, почти подкрадывается, и ему едва не прилетает локтем в рёбра — реакция на такое у Пети ещё со школы однозначная. — Обосрался, — он улыбку давит, делает затяжку и хмыкает. Октябрьский ветер неприятно холодит спину, пальто Петя оставил в отделе, слишком торопился на вызов. Теперь приходилось мёрзнуть. На плечи ложится тяжёлая, пахнущая потом и терпким одеколоном куртка. Гром садится рядом на корточки и тоже закуривает. Петя неловко сжимает куртку заледеневшими пальцами. Едва слышно выдыхает «Спасибо». После Петя предлагает Игоря подвезти, и тот неожиданно соглашается. Едут в тишине, у обоих голова тяжёлая и сердце не на месте. — Его посадят, — едва слышно произносит Гром уже возле своего подъезда. Петя согласно кивает. Конечно посадят. Прямые улики, чистосердечное признание. — Я бы его убил, — также тихо и твёрдо говорит Игорь, смотрит в карие глаза напротив, не оставляя сомнений в том, что это действительно так. — Поэтому без табельного. Петя согласно кивает. Возвращает нагретую куртку. И неожиданно для самого себя остаётся на ночь. Спит едва ли не впервые за тридцать лет жизни в чужих объятиях. Они никогда не говорят о том, что между ними происходит. Неожиданно для всего отдела начинают вести дела вместе, петины коты переезжают в громовскую квартиру со своим хозяином. В туалете появляется дверь, разгребаются пыль и завалы, потрясающей красоты окно наконец-то отмывается от пыли. Кажется, они не встречаются. Совершенно точно нет. Они даже не целовались. Пете нравится быть рядом, чувствовать тепло и поддержку. А ещё ему чертовски нравится Игорь Гром. В середине декабря Петя ловит простуду. Три дня он усиленно игнорирует сопли и мерзкий ком в горле. На четвёртый Прокопенко ссылает его на принудительный больничный, и дальше он тухнет дома. Кошки, предательницы, последние недели ластятся только к Игорю, поэтому поддержки он от них не получает. Его гроза всего бандитского Петербурга пропадает практически сутками, конец года обязует не только с утроенной силой ловить охамевшую преступность, но и подбивать отчёты. Первые сутки больничного Хазин отсыпается на жизнь вперёд. На вторые в нём открывается благослование кулинарного бога и он, возомнив себя великим поваром, наготавливает на целую роту. Самым тяжёлым оказывается шарлотка, рецепт которой из детства он помнит весьма смутно, гугл выдаёт ему с десяток вариаций, что тоже не добавляет уверенности. Кашеварит Петя, в общем, вдохновенно и до поздней ночи, в запале даже не услышав хлопнувшую входную дверь. — Петюнь, а чем так пахнет? — Гром умудряется мгновенно занять всё свободное пространство на кухне, обнимает за плечи и вперёд заглядывает. — Ого, это борщ? Лет сто его не ел! Игорь жмётся ближе к его спине, пока достаёт тарелки, продолжает говорить что-то радостно-благодарное, пока Петя стоит: ни дышать, ни говорить. — Хозяюшка ты, — Игорь смеётся, в висок чмокает, и Хазин зависает окончательно, смотрит тупо перед собой. — Эй, ты чего, приём, планета вызывает майора Хазина! Гром его за плечо дёргает, поворачивает к себе лицом и очень быстро перестаёт улыбаться. — Ну чего? Плохо? Петя обречённо машет головой и усиленно думает, в какую шутку можно перевести. Или как отбрехаться, чтоб не приставали. Игорь решает вопрос жёстко, радикально и совершенно неожиданно. Просто целует. Без вопросов, предупреждений и сомнений жмётся к тонким холодным губам, тянет Петю на себя. Не то, чтобы он был против. — Вот теперь хорошо, — смеются ему в ответ, целуют ответно. Петя думает, что он дома. Теперь уже окончательно. И сгибается в оглушительном чихе.