Проиграв - победить

«…и именно поэтому я не полагаю возможным повторение в нынешних реалиях практик Ману Бодхисатвы. Ибо на сегодняшний день ситуация такова, что в определенной мере дружеские отношения и даже браки между темными и светлыми, пусть с некоторыми оговорками и не очень часто, но уже снова становятся возможными. А вот доверие — нет». Его Темнейшество Чжан Ли темный шер Тхемши. Из неопубликованного.

Когда эта глупая устрица с невозможно прекрасными лиловыми глазами наконец уснула простым человеческим сном, без неумелых заигрываний с бездной и прочего ментального излишества, Роне почти сорвался.  Слишком уж сильно это было, когда она снова исчезла, а их Дюбрайном — Даймом! — опять по инерции впаяло друг в друга, перепутав щиты и потоки, телом к телу, кожей к коже, мокрая шелковая сорочка не в счет, она ничуть не спасала. Скорее даже наоборот, позволяла скользить, но с притормаживанием, при каждом вдохе с давлением проходясь по напряженным соскам… Ши-и-ис! И так неловко вышло, что он  губами почти уперся в ключицу светлого, почти касаясь горячей кожи, почти ощущая на языке вкус пота, соли и возбуждения, и как удержаться, когда губы ноют от мучительного желания — нет, потребности! — устранить это самое «почти»… А в животе все скручивается и тут же обмякает дрожащим желе, потому что в него упирается каменный стояк светлого, и от этого твоя собственная эрекция, и без того неслабая, усиливается до болезненной почти нестерпимости…  Опять это проклятое «почти», вот же… Пока что Роне везло: его собственный член, болезненно твердый,  напряженно пульсирующий, попал точно в ложбинку между дюбрайновских бедер, и это позволяло надеяться, что сам Дюбрайн пока еще ничего не заметил. Только вот стоит ему шевельнуть этими самыми бедрами или сжать их… Роне был реалистом и трезво оценивал свои силы — при таком развитии событий сдержаться он не сможет. Тут и к Шельме ходить не надо. Заорет, застонет, выгнется, но как-нибудь себя обязательно выдаст. Или щиты у него сорвет к дыссу, они и так уже по швам трещат. Глупо врать самому себе, если даже при одной только мысли о шевелении даймовских бедер возникают трудности с дыханием и удержанием себя на ногах, при одной только мысли, что уж о большем… И надо срочно что-нибудь сделать. Ну хоть что-нибудь! Сделать… Что-нибудь. Срочно. Роне сделал подсечку.  Подцепил ногой под колени полковника Магбезопасности и дернул на себя, одновременно толкая на пол. Не то чтобы на что-то особо надеясь, но… ну а что еще было делать?! Подобные импровизации оказываются удачными разве что в романтических балладах или театральных постановках. В жизни они обычно оборачиваются против импровизаторов, особенно если твой противник — целый полковник МБ, да к тому же еще и любимый ученик Светлейшего. Тот, конечно, светлейший, но вряд ли с меньшим тщанием, чем Паук, подходит к вколачиванию в учеников рефлексов, способствующих выживанию. Разве что методы не такие убийственные применяет при этом… ну, наверное. Светлый же все-таки. Вот и для Роне авантюра с подсечкой не кончилась ничем хорошим. Впрочем, он и не надеялся. И через долю мгновения уже лежал, распластанный на жестком деревянном полу, прижатый мощным полковничьим телом так, что не вздохнуть, даже если бы горло и не передавливали твердые пальцы. Осторожно так передавливали, дышать все-таки позволяя — Дайм не собирался его убивать и успел опомниться вовремя. Только вот когда двое лежат, так плотно вжавшись друг в друга, а разница в росте отсутствует… Шис!.. И теперь-то уж точно не осталось ни малейшей надежды, что шисов светлый окажется настолько ненаблюдательным. Не заметить чужой стояк, когда он упирается в твой собственный — это слишком даже для светлого. — Отпусти меня, шисов ублюдок! Да чтоб тебя зурги имели во все дыры! И Мертвый… и… Беспомощно, жалко, глупо… Роне морщился и шипел в близкое — слишком близкое! — лицо, и сам толком не понимал, что шипит, просто улыбка по даймовской роже расплывалась настолько широкая и самодовольная, что молчать не получалось никак. — Отпусти меня, ублюдок! А еще Роне старался не дергаться. Вообще не шевелиться. Только морщился и шипел. — Лукавишь, Бастерхази! — хмыкнул Дайм в самые губы и кончиками пальцев погладил по шее так нежно и ласково, что горло сжало спазмом, перекрывая возможность к дальнейшей дискуссии. — Ты ведь совсем другого хочешь. Конечно же, он хотел другого! До судорог, до ознобных мурашек, до обморока, до поджатых пальцев и невозможности вдохнуть, хотел всегда, давно, но наиболее остро вот сейчас и немедленно. Щиты рвались в клочья и расползались, уже почти ничего не прикрывая, разве что самое важное. Роне тянуло к Дайму не телом даже, всем существом, сутью. Огненная тьма рвалась к перламутру и бирюзе, и они тоже тянулись навстречу, жадно и доверчиво, лаская, наполняя светом, захватывая, присваивая… И самое обидное, что Дайм тоже хотел именно этого и именно так, но эта его усмешка, наглая, победительная, самодовольная… Она отрезвляла, сразу же проясняя всю невозможность. Неправильность. Не… А потом шисов светлый его укусил. Светлый! Укусил! Куда катится мир, это же вообще ни в какие ворота… Додумать и возмутиться толком Роне не успел, и даже не потому, что тело свело первой наслажденческой судорогой, еще почти сухой, — Дайм обрушился на него жадно и голодно, не поцелуем, всей сутью обрушился, отбросив свои щиты и раскрывшись больше чем полностью. Устоять против такого было попросту невозможно, его сила сметала с неукротимостью горной лавины или штормовой волны… Вода и воздух? Ну да. Снежный обвал — это ведь тоже вода и воздух. И цунами. И торнадо. И шторм… Что там гроза с ее жалкими молниями, глупой соплюшке учиться и учиться до такого. Роне сначала выкрутило сладкой судорогой, словно мокрую тряпку выкрутило, выжимая жалобный стон и вышибая воздух из легких и мысли из головы, а потом… А потом разгладило, бережно и осторожно, словно ту же самую мокрую тряпочку. Расправило ласковыми поглаживаниями, развернуло, восстанавливая и убирая боль. Прошлось по  застарелым травмам и плохо сросшимся костям, вычищая следы неустраненных проклятий, вправляя суставы,  выглаживая и сращивая заново кости — уже правильно, уже так как надо, уже чтобы не больно. Совсем не больно. Вообще. Не больно. Какое же это, оказывается, наслаждение, когда просто не больно… Наслаждение, которое можно пить, давясь и захлебываясь, а оно все не кончается, все  втекает в тебя, втекает, втекает… Кажется, Роне орал. Не от боли, от острого запредельного кайфа отсутствия этой самой боли, к которой, оказывается, за полвека успел привыкнуть. Когда застарелая боль, ставшая привычным фоном твоего существования, вдруг исчезает  — это покруче любого оргазма. А потом Дайм снова полез целоваться и раздел их обоих, и попытался завалить Роне на спину. Почти грубо попытался, словно вовсе не он только что так нежно и бережно, так трогательно, так ласково… И это было до шиса обидно, и лицо у него было такое самодовольное, победительное, а это значило… Да ничего это не значило, в том-то и дело! Для Дайма — ничего. Вылечил блохастого щенка, чтобы гладить было не так противно, вот и все. Он же светлый, ему не пристало трахаться со всякой помоечной швалью, грязной и больной. Шваль надо сначала почистить и вылечить. А уж потом можно и… Обида придает сил, но лишает последних мозгов — в следующий миг Роне уже не только вывернулся из захвата, но и сумел сам распластать полковника МБ, мешая лихорадочные поцелуи с укусами и сходя с ума от желания большего. Кажется, он стонал. Дайм точно стонал, Роне пил эти стоны, как изысканное вино или кровь светлого шера, шалея от каждого глотка, слизывая с губ и невольно отзываясь ответными стонами. Дайм вертелся под ним, толкался бедрами, пытаясь насадить, ощущать его возбужденный член почти что между собственных ягодиц и каждый раз выворачиваться было невыносимо, немыслимо, невозможно… но попросить «возьми меня» было еще невозможней. Роне реалист, он отлично знает, чем такое кончается, он столько раз через подобное проходил… А потом… Потом приходилось убивать.  Убивать Дайма не хотелось. Только не Дайма… Не после того, как тот только что стер с его тела все паучьи следы, все до единого. Не… Вообще не хотелось. — Дай мне! Надавить всей накопившейся огненной тьмой, и плевать на все. И на то, что на самом деле хочешь другого. И на то, что палишься по-черному и выдаешь свой истинный уровень. Чтобы полковник МБ — и не заметил несоответствия твоего настоящего уровня с заявленном в дипломе? Заметит. Конечно, заметит. И примет меры. Сильные темные опасны, а МБ стоит на страже и все такое. Но это потом, а значит — плевать. Сейчас главное, чтобы не заметил другого. Главное — продавить… — Дай! Мне!.. — А вот шисов тебе дысс, мой темный шер! Тающим голосом, нежно и ласково… О, злые боги, как же нежно и ласково умеют говорить полковники Магбезопасности! И не сопротивляется он совсем, пропускает сквозь себя потоки огненной тьмы, лишь вздрагивая от наслаждения Ладно! Плевать! Все равно ведь проиграл, еще на тракте знал об этом и смирился. Успеешь порефлексировать о несбывшемся завтра. Или послезавтра. Или… успеешь, короче. А пока хоть удовольствие получить по полной, раз уж все равно выхода нет и ничего большего не светит. Ты ведь реалист, Роне, правда? Вот и будь реалистом. И лучше сдаться сейчас на своих условиях, пока еще есть силы держаться —  иначе через минуту придется уже самому умолять. О том же самом, но самому. И безо всяких условий. Улыбнуться как можно более нагло и победительно. Такая улыбка всегда работала отличным щитом. Чтобы не думал, будто бы это он на самом деле победил, чтобы даже и мысли такой у него не возникло! И в голос тоже побольше снисходительной наглости: — Ладно, так уж и быть… Будешь должен, светлый! И мягко опрокинуться на спину, увлекая его за собой — и на себя, — подставляясь, жадно устремляясь навстречу и разводя колени.