Февральская охота

Борка качала дочь, не думая ни о чём, кроме дочки в люльке. Муж Борки, Донкар, по словам свекрови, велел передать ей, чтобы не ждала прощения за девчонку, и что Донкар “с горя от позора” ушёл на охоту. — Охотится, как же, — пробормотала Борка и вздохнула. Отец Борки охоту любил, не забыла она ещё, когда и на кого охотятся, хоть отец и помер давно. Донкар охоту тоже жаловал. Может, в самом деле ушёл с горя волков бить или кабанов. Слава охотника у него была, только добычи его Борка не видела. Так уж вышло. Не до того им было. Сначала им было хорошо вместе, они почти ничем не занимались, только друг друга любили-ласкали. Свекровь и мать тогда ворчали на них, жильё, мол, запустили, хозяйство не ведут, но и Борка, и муж, отмахивались. Какое уж хозяйство, когда любовь. Потом Борка понесла, и они вдвоём с Донкаром обустраивали жильё, чтобы с ребёнком полегче было. Хлопотали, мебель мастерили вдвоём. Ох и сладко им было тогда! Затем Донкар стал пропадать у старшего брата. На расспросы Борки он отмалчивался или шутил, что брат предлагает жёнами поменяться, уж больно Борка хороша, не то, что нескладная братнева Саба. Сестра мужа, Шани, тоже отмалчивалась, а на расспросы Борки лишь вздыхала тяжко и бормотала “скоро прояснится”, иногда утирая глаза передником или рукавом. А ведь они и до свадьбы Борки с Донкаром были дружны. Видать, что-то пугало Шани в делах братьев. Борка ничего не замечала, так ждала ребёнка и хотела, чтобы всё у них было хорошо. Может, что-то другое, непривычное в поведении Донкара она тогда и проглядела. Не до того ей было. Она ждала ребёнка, всем богам молилась, чтобы здоровым родился, крепким, чтобы Донкар полюбил его так, как Борка уже любит, хоть ребёнок ещё и не родился тогда... И вот, “горе от позора”. Конечно, Донкар мог и пошутить нескладно, такой уж у него нрав. Но что он ждал от жены наследника, продолжателя рода, знали, наверное, все, кто знался с их семьёй. “Нескладная” Саба уже подарила мужу двух сыновей и, если верить бабкам, носила третьего. Потому все и знали, как позорно для Донкара, что первенец его — девчонка, не сын. Едва Борка пришла в себя после родов, тут же увидела свекровь, поджавшую губы. — Что же ты? — сказала она, заметив, что Борка слушает её. — Досадила мужу, ох, досадила девкой. Виновата ты перед ним, выходит. А потом передала слова Донкара про охоту. Может, муж не сдержался и сказанул сгоряча, а вот свекровь на Борку точно злилась. Как же, жёнушка любимого сына — и девку подарила. Из дома её, правда, не гнали. Донкар ещё и не возвращался с охоты, свекровь в их дом не заходила. Хорошо, Шани помогала Борке с дочкой, жаль, почти не говорила и о чём-то печалилась, не отвечая на расспросы. Даже “скоро прояснится” не говорила, качнёт головой разве что и вернётся к делу. Борка скоро отстала от неё. Может, просватали Шани за немилого, вот она и грустит. Скрипнула дверь. Борка, подняв глаза от люльки, ожидала увидеть мужа, может, с добычей, может, пустого и злого на неё за “девку” Даже ответ придумала на возможные упрёки. Попросила бы мужа не трогать дочь, пока от него добычей пахнет, а потом, если бы Донкар не понял, как обидели Борку его слова о дочери, ушла бы к своему брату. Брат не обрадуется, конечно, но сестру не выгонит. И помощь ему нужна, как осенью застудился, так до сих пор не оправился. Трудно ему с женой и детишками. А Борка ради дочки что угодно сделает. И убираться будет, и стряпать, и за хозяйством смотреть, даже с ремеслом помочь может. Скажет муж против дочки хоть слово — только Борку и видел. Брат её обязательно приветит. Но на пороге стоял не муж, а Шани и, уже не таясь, плакала в передник. — Горе у нас, горе-е, — со стоном протянула она. — Братья-то… братья… на войну ушли! — и, рыдая, бросилась на пол, продолжая прижимать передник к лицу. Утешить ли просила, поплакать с ней вместе, Борка не понимала. Захныкала дочка, потревоженная слезами тётки. Борка, качнув колыбель, подошла к Шани и, нагнувшись к ней, погладила ту по плечу. — Ну, будет, — сказала она. — Какая уж война? С кем нам воевать? Так не с кем же… — Как же, не с кем, — ответила Шани и всхлипнула. — Отец сказал, велено явиться и идти воевать с этими… которые эльфам подчинялись… Владыка велел, говорит. Так староста передавал, все, кто оружие держит, должны… — и разрыдалась, не договорив. Сквозь слёзы она, однако, пыталась рассказать Борке, что же случилось. Правда, рассказ Шани то и дело прерывался рыданием и причитаниями о лютой смерти братьев и отца. Борка кое-как разобрала, что в поход на врага отец и братья Шани готовились с лета. От Шани они не скрывали ничего, а она, надеясь, что пронесёт, никому о том не говорила. Её, незамужнюю и не сватанную, ни отец, ни братья от знания о будущем походе почему-то не берегли. Их мать тоже знала всё, но ни Борку, ни Сабу в это не посвящала. Никак боялась, что от горя у Сабы молоко испортится, а Борка ребёнка потеряет. Что у Борки может не быть молока после этой новости никого уже не страшило. Не до молока здесь... — Саба пластом лежит, мать над ней хлопочет, — сквозь всхлипы сказала Шани. — Меня тоже к ней брала, я было пошла, да вспомнила, что тебя в одиночестве оставили… Мать, небось, думает, хорошо тебе, раз брат хворый сейчас, а отца давно нет. Что Борка может бояться гибели Донкара, наверно, ни свекровь, ни Шани не подумали. Может, и на войну его мать соберёт, не жена, девчонкой перед родом виноватая. Может, думает донкарова семья, какое жене доверие после такого позора, как девчонка первенцем. Борке стало тошно. Но плакать ещё не хотелось. — Вот тебе и февральская охота, — тихо сказала она и, отойдя от всхлипывающей золовки, взяла кружку и вышла в сенцы, за водой.