затмение

Итэр умирал на его руках. Все его кошмары сбываются, как он мог забыть об этом? Итэр угасал, подобно солнцу, с каждым днем. Круги под глазами становились больше, блеск в глазах тускнел, дыхание больше не было ровным и свободным. Он терял вес, ел через силу из-за отсутствия аппетита, задыхался и страдал от головных болей. Но в моменты краткого облегчения снова улыбался — так же, как раньше — и ласково держал Сяо за руку, убеждая, что все будет хорошо. — Мы же хотели попытаться вместе приготовить твое любимое тофу, ты помнишь? Сяо помнил об этом. А еще он помнил о том, что все люди смертны — даже такие храбрые, сильные и необыкновенные, как Итэр, путешественник по мирам. Они обошли всех известных лекарей, прочитали множество древних книг, обращались к адептам, архонтам, ученым и — ничего. Удалось только ненадолго облегчить его страдания. Все многочисленные друзья Итэра помогали в поисках лечения, но — все еще ничего. В конце концов, Итэр попросил прекратить. Он хотел провести последние дни мирно, попрощался со всеми… и остался в Ваншу. Сяо был совсем не против: было больно видеть, как погибает самый светлый человека в этом мире (и, несомненно, в других тоже). Но еще невыносимей было не знать, что с ним, не быть рядом, когда… Поведение Итэра удивляло. Он улыбался, даже чаще, чем обычно. Нет, он не радовался своей смерти: Сяо видел, как в редкие моменты его охватывал страх. Тогда Итэр тянулся за прикосновениями особо отчаянно, а Сяо чувствовал особо яркую боль в груди и обнимал крепко-крепко, чтобы напомнить, что он еще жив, что он рядом. Но — улыбался. Улыбался миру, прохожим, мелким зверькам и бабочкам, улыбался для него — для Сяо. Только через много лет Сяо понял, что так, улыбаясь, он прощался. Не только это удивляло. Бывало, в моменты, когда отчаяние охватывало их обоих, Итэр говорил: — Когда мне станет лучше, мы полюбуемся восходом солнца с пика Циньюнь вместе. Или: — Скоро все будет хорошо, и мы вместе посетим Инадзуму. Помнишь, я рассказывал об одном прекрасном месте на Наруками? Я обязан тебе его показать. И особо часто, когда ослаб настолько, что уже не мог готовить блюда самостоятельно: — Как-нибудь приготовим миндальное тофу вместе, договорились? Сяо ненавидел это. Потому что верил — глупо и безнадежно, хватался за пустую надежду, что все будет хорошо, что Итэр будет в порядке. Они оба жили мечтами. Через много сотен лет Сяо осознал, что так он справлялся со своим скорым уходом. Все закончилось так быстро, одним вечером, после легкого совместного ужина. Они легли в постель, прижавшись к друг другу. Итэр уснул, а Сяо сторожил его сон, как обычно. В один момент дыхание Итэра стало неровным, сердцебиение замедлилось. Он приоткрыл глаза и тихонько попросил: — Сяо, обними меня. Дрожа, адепт выполнил просьбу, зашептал в золотые волосы. Он не знал, что просил, кажется, все и сразу: просил не оставлять, просил выдержать, выздороветь, быть счастливым… В ответ на эти почти бессознательные слова Итэр улыбнулся и одними губами произнес слова любви. Когда его сердце перестало биться, Сяо не хотел верить в случившееся. Несколько мгновений он думал, что все это шутка, кошмар, иллюзия. Но отрицать получалось недолго — ведь Итэр больше не просыпался. Он просидел над ним всю ночь, не замечая своих слез, погрузившись в свое горе. Через множество тысячелетий ему скажут, солнечно улыбаясь, что умирать в руках любимого человека было не страшно.