Черничный октябрь

Все люди связаны. Чем-то и кем-то — это неоспоримый факт. Все судьбы переплетены клубками, затянуты узлами как можно крепче, туже, как можно больнее. Встречи, расставания, чувства — все это образовывает нерушимые цепи, рисует невиданные узоры, и в них добровольно, каждый погружается с головой. Уходит на самое дно, путается словно в лабиринте, крепко до боли, до потери дыхания. Люди зовут это дружбой, любовью, семьей… Люди берегут и лелеют узы, ведь в них источник истинного счастья, самых искренних чувств того прекрасного, что есть, но связи эти оставляют раны, подавляют волю, толкают в пучину отчаяния, не давая шанса остановиться, возможности сказать: «Нет». Страх потери, он затмевает разум, он сводит с ума и… Боль пульсирует в висках яркой вспышкой возвращая в реальность, алое марево перед глазами развеивается давая рассмотреть очертания собственной комнаты. Он снова попытался уснуть? Руки дрожат от осознания, нельзя этого делать, он должен держаться, он должен быть сильным. Он хотя бы упрям… Остатки сил испарялись с каждым новым днем, с каждой новой секундой… Желания не было даже дышать, но жизнь почему-то продолжалась. Он не допускал осечки, не допускал ни шанса, хотя мысли были, каждое мгновение вспышками, острыми уколами, они не позволяли опустошиться и без того усталому разуму. Ночами он просто мечтал провалиться во тьму, а днем начинался ад. Все люди связаны, он знал это всегда, стоит совершить какое-то действие и образуется новая связь и неважно какой она будет, но… Он видел тревогу в глазах остальных, понимал, что слабость — досадное упущение, влияние общения с Шерлоком Холмсом, вероятно, была его фатальной ошибкой. Роковой пулей в висок — осознание ведь могло быть иначе, но… нет… Он мог молиться лишь о том, когда поглотит его пустота. Он мечтал о ней. Стремился в ее объятия. Всепоглощающая, лишающая любых чувств, лишающей всего, как он желал ее. Тогда не было бы ни мыслей, ни плана, ни страха… Ничего бы не было и мира этого для него тоже. Он не пытался бы изменить больше, не пытался бы выдавать за справедливость, то… что они творили, это была не борьба со злом, это было… Отчаяние. Взгляд его падает на собственные ладони. Сколько раз он пытался оттереть алый? Сколько ледяной водой лишь бы смыть, скрыть… лишь бы не видеть. Только не снова… Пятна расползаются медленно просачиваясь из-под кожи будто, из самой души. Они становятся шире, ярче, проходит секунда и набухает первая капля и после. Сильнее, сильнее, одна за одной… кровь капает на одежду, усиливается, растекается по полу… Ему не больно. Он сходит с ума. Голоса звучат отчетливее, обернись и увидишь призрака, а может даже скелет. Они приходят к нему, говорят с ним, пачкают своей уже пролитой кровью. Убийцы, тираны, сумасшедшие — порождения дьявола в сердцах когда-то людей. Они смеются над ним: «Смотри-смотри и ты такой же… Изломанный, неправильный». И он бы закричал, но… Зачем все это? Кому это нужно? Кто спасет его? Вопросы вспыхивают искрами яркого безумия роятся, зудят в голове, не находя выхода… И пропадают столь же быстро, как и появились. Голоса отвлекают: «Скольких ты убил? — спрашивают приторно ласково, — сколько еще людей по твоему плану… Сколько?» Он, задыхаясь, считает свои грехи, каждый ведь они связаны: он и его жертвы. Отличная, почти идеальная память только усугубляет мучения, он помнит их лица и имена. Знает, он изучил каждого. Они ходят по пятам связанные одним узлом и шепчут, шепчут: «Убийца, грешник». Они смеются хриплым булькающий смехом и рисуют алые цветы, касаются кожи, оставляют всюду запах гнили и расползаются по дому, заставляют тонуть его близких людей. Смех не умолкает: «Ничего не выйдет, ты своими руками их убьешь. Разрушишь. Твое наказание. Кара…». Он не спит уже слишком давно, чтобы не бояться кошмаров. Иногда он мечтает не о смерти, но о свободе. Мечтает разорвать все свои узы и взлететь. Куда-нибудь в небеса, далеко отсюда, где не будет желаний его и чужих, только бескрайняя синева и покой, сколько раз хотелось так, но… цепи тянут его на дно, слишком много узлов связано, чтобы бросить все. Его покойникам смешно, он ведь просто… У него больше нет ни сил, ни времени. Именно поэтому, наверное полет, что бы хотя бы в конце смотреть в синеву и никакого алого. Гладь неба и пустота. Он слишком желает этого срываясь с моста, расправив руки, наконец, он свободен. Судьба неумолима и именно поэтому спустя три года он все еще жив.