я забыл об этом поле подсолнухов.

«Птица выбирается из яйца. Яйцо — это мир. Кто хочет родиться, должен разрушить мир. Птица летит к Богу. Бога зовут Абраксас»

Леви обратил на него внимание сразу же, как только оказался на заправочной станции. На фоне желтовато-белого закутка, который вмещал окошко оператора и справа от него малюсенький магазин со стеклянной дверью, он очень выделялся. Разительно выделялся. Высокий молодой человек с длинными волосами, которые в хвост почему-то не собирал. Леви, к примеру, очень раздражало бы в такое ветрище постоянно ощущать надоедливые волосы на своем лице, возможно, даже на языке. Эрен стоял, опершись об это захудалое, никому ненужное здание спиной, голову держал прямо, и взгляд был направлен куда-то в неопределенную даль. Одежда темного цвета свисала с него, видимо, предпочитал на несколько размеров больше. Казалось, он вообще никуда не спешит. Может, решил немного отдохнуть от изнуряющей дороги, кто ж его знает. Леви вышел из машины, открыл бак и сунул заправочный пистолет. Затем отправился с бумажником к окошку оператора, проходя мимо него, этого парня, который как бы черным пятном, несуразной кляксой выделялся на фоне этого здания. Краем глаза Аккерман заметил, что тот пацан проследил за ним на небольшом его пути от машины до кассы. Леви подумал: «Я что, черт возьми, экспонат какой-то или зверушка цирковая?» Парень не сводил с него взгляд. Леви был не из тех застенчивых людей, которые терпят всякое неудобство, так что, расплатившись, перевел на него свой тяжелый взор. Аккерман знал, что взгляд у него был тяжелый, окружающие порой говорили «пугающий». Леви посмотрел на парня, но вместо того, чтобы увидеть сконфуженное лицо и проследить отведенный взгляд, он лицезрел усмешку на его лице. Такую, знаете, добрую усмешку, в духе «я так и знал». Леви это немного озадачило. Одновременно с этим он подумал, что его машина — единственная на этой заправке, а где же автомобиль этого парня? На многие километры вперед не было ни автобусной остановки, ни самих автобусов, ни кафе, и даже эта захудалая заправка была для Леви настоящим спасением, хоть он и сомневался в качестве бензина, который вливался в его машину. Ну не мог же парень идти по обочине столько времени? Должно быть, автостопом путешествует. Леви вернулся к своей машине и закурил, ожидая, пока наполнится бак. И конечно же, он был прав, когда предположил, что парень подойдет к нему. Высоченный. И взгляд… взгляд почему-то напомнил Леви его самого, такой же заебанный и усталый. На миг Аккерман подумал, что белки его глаз какие-то влажные. Может, плакал недавно или от ветра глаза слезятся? — Что надо? — хмуро спросил Леви, скрестив руки на груди. — Прикурить не найдется? — проговорил он через несколько секунд. Кажется, ему понадобилось время, чтобы сказать в ответ свою реплику. Леви молча выудил из кармана брюк свою любимую металлическую зажигалку. Как она оказалась однажды в его доме он не знал, и зажигалка эта была тайной, покрытой мраком, оттого он ее так любил. Находка была качественная, но самое главное, чрезвычайно мистическая, ведь когда он обнаружил ее на крыльце своего дома, Леви насторожился. Он понимал, что никого не приглашал домой, и никто не мог эту зажигалку оставить у него. Она появилась просто так, сама с собой. Аккерман дал прикурить наклонившемуся к нему парню. Он не уходил, а Леви заводить разговоры не любил, да и не хотел — не для него вся эта ерунда, бесполезные знакомства-пятиминутки, которые ничего не значат. Он вытащил заправочный пистолет из машины и закрыл бак авто. — Слушай, можно с тобой поехать? Ага, ну как и ожидалось, автостопщик. — Нет, попутчиков не беру. И видок у тебя… какой-то бандитский. — Вот уж спасибо, — усмехнулся он. — Слушай, довези, высадишь хотя бы через километров сто, там будет кафе. Я денег могу дать, в общем, мне надо доехать. Леви бесили его настойчивость и этот весьма уверенный вид. Почему же он был так убежден, что Аккерман ему не откажет? Леви поглядел на него: черт возьми, у него даже рюкзака никакого не было с собой, такого экстремального автостопщика он еще не встречал. Те вечно не расстаются с огромными баулами за спиной, протягивают свои руки безуспешно, в попытке поймать машину, а Леви не стал бы так путешествовать, мало ли. Психов в этом мире слишком много. — Садись, — хмуро заявил он. Леви, по правде говоря, сам от себя такого не ожидал, слово будто само собой вырвалось, так что он мысленно себя за это действие отругал. Боже, не хватало, чтобы парнишка еще с каким-нибудь оружием к нему сел или, не дай бог, коврики испачкал. Он открыл дверь и пристроился на пассажирском сиденье, кое-как согнув свои длиннющие ноги в черных рваных джинсах. Они вырулили с заправки и отправились по дороге, идеально прямой, вычерченной желтоватой краской. — Куда направляешься? — спустя небольшое количество времени задал вопрос парень. — Переезжаю на другую работу. Но тебя это не касается. Пустые разговоры я не люблю, ладно? — Музыку в машине, как я погляжу, тоже не слушаешь. — Браво, догадливый какой. Парень докурил в окно, а потом закрыл его. — По тебе видно, что ты с виду такой неразговорчивый, но на самом деле, вы, интроверты, со своими людьми такие говорливые. — И много ты обо мне знаешь, психолог? Парень усмехнулся едва слышно, потому что попытался скрыть свой смешок, отвернувшись к окну. По правде говоря, он знал эту дорогу. К несчастью, знал ее как свои пять пальцев. — Вещей таким, как ты, нужно немного — ты любишь минимализм. Наверняка прихватил самые необходимые вещи да документы — тебе не нравится какой-то балласт в виде всяких мелочей. Не любишь хлам, я прав? — Дополнительные вещи можно отправить грузовой машиной. — Нет, ты не отправил их грузовой машиной, просто те вещи, которые лежат в багажнике, это все, что у тебя есть. У тебя нет семьи. И она тебе не нужна, ты никогда не испытывал в ней потребность. Никто для тебя не балласт, ни вещи, ни семья, ни друзья. Ты переезжаешь без особой тоски о ком-то. — Теряюсь в догадках, как тебя называть: психолог-шарлатан или бабка-гадалка. Мальчишка посмеялся: — Называй как хочешь. А вообще, я Эрен, просто Эрен, — Эрен улыбнулся тепло, когда Леви, оторвавшись от дороги, на миг перевел на него взгляд. — А ты? — Что ж, просто Эрен. Я Леви. — Приятно познакомиться, Л-е-в-и, — он выговорил его имя так, будто бы растягивал. Что ж, кажется, это правда, Эрен действительно его смаковал. — Л-е-в-и, Ле-ви. Леви. Какое лаконичное и красивое имя. Что ж, Леви, вот я и развел тебя на разговор, а ты говорил, что болтать не любишь. — А еще я умею выкидывать из машины людей, которые меня бесят. — Все же ехать круглые сутки в тишине и пялить на дорогу не каждый сможет, так что, давай поспорим, ты наверняка слушаешь аудиокниги, пока едешь? Я уверен, да. Если хочешь, можем и правда поехать в тишине, а ты послушаешь какого-нибудь своего, скажем, Сартра. Эрен все же не угадал. В данный момент Леви слушал Гессе, однако Жан-Поля Сартра любил тоже. Пожалуй, Леви все это настораживало. Но парень был неагрессивный, скорее надоедливый и болтливый, а в целом — он словно был где-то далеко, не с Леви. Да, Эрен ехал с ним в этой машине, дальше на многие километры вперед только дорога и вспаханные пшеничные и гороховые поля, но он все еще был где-то вдалеке. Эрен отклонил голову к подголовнику и просто смотрел на дорогу, когда Леви включил озвученную книгу Гессе. И Леви мог бы поклясться, что он видел подобный взгляд совершенно убитого горем и тоской человека. Но лезть кому-то в душу никогда не было привычкой Аккермана — не хочет, пусть не рассказывает, да и осталось каких-то восемьдесят километров, в течение которых никто не обязан говорить друг с другом. Просто дорога и просто поля. Просто редкие машины, едущие на противоположной полосе. Просто аудиозапись книги Гессе. Леви и правда ничего не стоило покинуть этот город и отправиться в новый. Дело было даже не в том, что должность была выше, а соответственно, зарплата тоже, ему на жизнь и так хватало с достатком. Просто его действительно ничего не держало. До коллег ему дела не было, Леви общался с ними мало и кофе-брейк всегда пропускал. Семьи, как угадал пацан, у него не было, да и, по правде говоря, Леви этого не скрывал и совершенно не стыдился, как бы ему ни говорили остепениться. Всю свою жизнь он чувствовал себя вполне… полноценным, ему не нужно было чье-то присутствие рядом с собой. А заставлять себя, потому что надо? Уж увольте. Зависимостью от чужого мнения он тоже не страдал. Про таких всегда говорят — белая ворона. Или против системы. Но против системы Леви не шел, просто он был вне ее и вполне себе неплохо жил к тридцати годам. Пацан его не осуждал, это было видно. Он все также смотрел как бы за горизонт, за пределы понимания Леви. От него не было странно, жутко, неприятно, вовсе нет. Но Леви то и дело поглядывал на него, будто бы однажды он повернется, а Эрен умрет с открытыми глазами, просто умрет, не подав никаких сигналов о помощи. «… И она рассказала мне о юноше, влюбленном в звезду. Он стоял у моря, простирал руки и взывал к звезде, он мечтал о ней и обращал к ней свои мысли. Но он знал или полагал, что знает: человек не может обнять звезду. Он считал, что это его судьба — любить светило без надежды на исполнение желания, и на этой мысли построил всю свою жизнь как поэму о покорности судьбе и немом, непрестанном страдании, которое сделает его лучше и чище. Но все его помыслы были направлены на звезду. Однажды он снова стоял ночью у моря, на высоком утесе, и смотрел на звезду, и сгорал от любви к ней. И в миг величайшей тоски он сделал прыжок и ринулся в пустоту, навстречу звезде. Но в самый миг прыжка он подумал c быстротой молнии: это же невозможно! И тут он упал на берег и разбился. Он не умел любить. Если бы в тот миг, когда он прыгнул, у него нашлась душевная сила твердо и непреклонно поверить в исполнение желания, он бы взлетел и соединился со звездой». Мысли Леви смешались с книгой, и он на мгновение растерялся и не понял, где он, а где писатель. Сентябрь горел. Это будет самая странная поездка за все время моих переездов, подумал Леви. Сто километров почему-то пролетели незаметно и заканчивались в точности как описал Эрен — такая же захудалая, богом забытая кафешка и стоянка для фур, хотя грузовые машины тут останавливались дай бог раз в две недели, чтобы какой-нибудь бедный водитель поспал, свернувшись калачиком за шторкой. Возле кафе, кроме фуры, стояла еще одна машина и не двигалась с места, даже фары не светились, и мотор не тарахтел — на заднем сиденье мирно спали мама и маленький сынишка. Они заехали на парковку и вышли из машины. Леви огляделся: о существовании этого мира напоминал лишь ветер, настойчивый сентябрьский ветер, упорно прогоняющий лето до следующего года. Все остальное: неподвижные машины, кафе, из дверей которого никто не выходил, практически пустая дорога и Эрен — все это, казалось, остановилось в своем существовании, поймав момент вечности. Ерунда какая. Это Гессе на него так действует? Лучше и правда послушать какую-нибудь Бритни Спирс. Барменша, тетка примерно сорока пяти лет, на лице которой отразились годы тяжелой жизни, устало приняла их заказ. Два кофе и два сэндвича с ветчиной. Расплатились раздельно. В кафе был слишком желтый, до одури раздражающий свет, они сели поближе к окну, только толку в этом было мало — погода пасмурная, серая. — Ты путешествуешь автостопом? — спросил Леви, потому что ждать, пока тетка приготовит им сэндвичи было довольно скучно. Ему хотелось отвлечься от этого желтого раздражающего света, к тому же. Эрен улыбнулся: — Ну, можно и так сказать. — Где же твой рюкзак? У тебя совсем нет вещей? — Мне они не очень-то и нужны. Сейчас поем, подберу еще одну попутку, телефон мне тоже ни к чему. В спальнике нет смысла, через триста километров будет гостиница, там и остановлюсь. — Хорошо ты знаешь эту местность. — Да, — улыбнулся Эрен, взглянув на Леви. — Как и любую другую, — сказал он неопределенно. Что за напыщенная уверенность в себе? Леви посмотрел на него устало. Эрен двинулся вперед, нависнув над столом и приближаясь к лицу Леви. — А знаешь, что у меня еще с собой? Ну, кроме, пожалуй, денег, но это неинтересно. — И что? — Леви было почти что любопытно. Но он надеялся на какую-то шутку. — Ключ. — Ключ? От чего? — ладно, это интересно, подумал Леви, но вместе с тем не покидало ощущение, что его обманывают. — От твоего сердца, — посмеялся он. Леви поверил ему, подумал, мол, так и знал, он какой-то шут гороховый, только мозги ему своими загадками пудрит. — Шучу, не пугайся, — с этими словами он вытащил из-под черной мешковатой футболки ключ, висящий, по обыкновению, на шее, он болтался на плетеной веревочке, потертой и ставшей гладкой от постоянного соприкосновения с телом. — На самом деле, от сундука. А сундук закопан на заброшенном поле подсолнухов. — Ничего себе, мы что, сидим тут кельтские сказки сочиняем? — Я говорю правду, — улыбнулся, склонив голову. В это время тетка принесла им на подносе два сэндвича, с одной стороны пригоревших, так что Леви невольно поморщился. Оставалась надежда лишь на сносный кофе, будет обидно, если и он получится через одно место. — Так и что же в том сундуке? — Леви попробовал напиток. Какая жуть, редкостная дрянь. Он проглотил его и посмотрел на Эрена, ожидая ответ. — Не скажу, — подмигнул ему парень. — Но если тебе интересно, то я зову тебя отправиться со мной за этим сундуком, и ты узнаешь, что там лежит. — Какая гарантия, что там не лежат твои старые трусы с дыркой, к примеру? Или ты мне так завуалированно предлагаешь траву? — Знаешь, я тебе так скажу: в сундуке именно то, что ты хочешь! — Откуда тебе знать, что я хочу? У меня есть все, и я добился этого сам. А если ты про траву, то курить ее не горю желанием. — Я знаю, Леви. У тебя есть все. Квартира, деньги, машина, хорошие связи, положение, я знаю об этом, ну, или догадываюсь. Только там то, что ты не сыщешь уже никогда, если только не пойдешь со мной на то поле подсолнухов, — с этими словами Эрен принялся жевать подгорелый сэндвич и запивать его кофе. Парень не поморщился даже, видимо, для него это была такая мелочь или, быть может, он был жутко голоден, так что вскоре уплел весь обед за считанные минуты. Леви молча ел свой сэндвич, думая о сказанном этим парнем, как тот поднялся, отряхнул крошки с джинсов и, сунув руки в карманы куртки, направился на выход из кафе. — Подумай об этом, Леви. А я пойду. Но ты знаешь, где меня найти, — затем он попрощался с теткой и вышел за дверь. Очевидно, он пошел вдоль дороги дальше. Леви в странных ощущениях доел злосчастный сэндвич, допил кофе и поднялся из-за стола. Завел машину, немного посидел в ней, раздумывая о словах этого парня. Леви знал, что у него есть все для комфортной жизни, он, пожалуй, давно потерял всякую тягу к новому и неизведанному, не имел никаких мечт и целей, потому что цели эти с его талантливой трудолюбивой руки были достигнуты. Ну так и что же ему не хватало? Очевидно, всю свою жизнь он был одинок и, пожалуй, никогда ни в кого не влюблялся. Но это для него никакой проблемой не было. Об одиночестве в плохом его понимании он не думал никогда, да и не нужны такие мысли. Леви вырулил со стоянки, а машина женщины с сынишкой так и осталась на месте, будто бы они заснули вечным сном на этой парковке. Эрен далеко не отошел: он брел по обочине неспешно, засунув руки в карманы своей черной куртки, все с такими же распущенными волосами, свисавшими с его плеч. Не обреченный, нет, он не создавал такое впечатление. Скорее отстраненный, будто бы его никто не должен замечать, будто бы он тень от солнца, которое спряталось за облаками. Будто бы его нет. Леви остановился перед ним на машине, и Эрен остановился тоже, повернув голову. Он посмотрел на Аккермана через боковое стекло автомобиля без тени прежней улыбки, насмешки, безэмоционально. Но затем вдруг эмоция, совершенно иная, отличная от других. Леви ожидал как раз-таки эту насмешку от предсказуемости его поведения, он ожидал, что угодно, но только не эмоцию… сожаления. С вытянутыми в тонкую ниточку губами и глазами чуть прищуренными, будто бы он собирается заплакать. Эрен открыл дверь машины и вновь сел на пассажирское сиденье. — Где же то… поле подсолнухов? — спросил Леви честно, смотря ему в глаза, не лукавя и не оправдываясь. — Переночуем в гостинице, а потом нужно съехать с основной дороги на развилку, а дальше я покажу. Триста километров до гостиницы отчего-то пролетели незаметно, будто бы Эрен искажал время и крал у Леви понятие о нем. Он будто бы умел его ускорять, но это было вовсе не так, Аккерман это знал. Они дослушали аудиокнигу Германа Гессе, обсудили ее лениво, и потом Эрен рассказывал истории. Только вот Леви знал, что он сочиняет. Сочинял он искусно, но Аккерман хорошо чуял вранье. Кто он и что он — Леви разобраться уже не мог. Он не мог заставить его говорить правду, не мог докопаться до истины, может быть, в историях Эрена и правда была истина, только вот завуалированная, эфемерная, едва уловимая? Его истории слушать было интересно. Сколько ему лет, подумал Леви. Очевидно, багаж знаний у него был огромный. С наступлением вечера они добрались до обещанной Эреном гостиницы, и Леви выкупил номер люкс. Выбрал он его по той простой причине, что на остальные номера без слез не взглянешь, да и не убирался там никто в отличие от той самой особенной комнаты, где было все, чтобы помыться и переночевать, утром им даже обещали завтрак. А потом они уже доберутся до поля подсолнухов, и тогда Леви наконец закончит эту так и не начавшуюся историю, разузнав все. Что же ему так не хватало по мнению этого мальца? Парень тем временем наконец снял свою куртку, оставшись в футболке и джинсах, и Леви подумал о том, как он вообще меняет одежду, неужто покупает новую каждый чертов раз? Что за вздор, что за странный мальчишка с этими его загадками про ключ, сундук и подсолнухи. — Чего же по твоему мнению мне так не хватает? — задал вопрос Леви, когда они оказались в разных кроватях, время близилось к полуночи, и завтра лучше встать как можно раньше, часов в шесть, чтобы отправиться в путь. — Леви, ты не поймешь это, если ты никогда не ощущал в этом необходимость, если ты не распробовал это. Допустим, ты никогда не пробовал какое-то блюдо. Ты не знаешь о его существовании, но как только тебе удастся его распробовать, и оно окажется вкусным, ты время от времени будешь о нем вспоминать, ведь так? Только здесь вкус гораздо более притягательный. Леви смотрел на него, укрытого одеялом, лежащего на боку и устремившего свой взор. Приглушенный свет лампы Леви раздражал. — Я ведь тебе понравился, Ле-ви? — спросил Эрен, но он знал ответ. Он всегда и на все знал ответы. И тогда Леви выключил раздражающий свет лампы, оставив их в темноте, манящей темноте, в которой Аккерман хотел скрыть все свои грехи. Он не желал, чтобы Эрен видел, как ему хорошо. Парень поднялся со скрипучей старой кровати и, подойдя к кровати Леви, сел на нее, чтобы наклониться за поцелуем. Надо же, Леви целовался, он знает, что такое поцелуй и влажные губы, знает, что такое ласки. Но с ним все совершенно другое, будто бы он точно знает, как сделать Леви хорошо. Хорошо — это пройтись языком вверх по ключице, это едва ли прикасаться губами к его животу, принося ощутимый трепет внизу. Хорошо — это целовать внутреннюю сторону ног от икр до бедер, положа их на плечи себе, Эрен спускался вниз, целуя и немного щекоча. Хорошо — это когда невыносимо терпеть, но это и плохо, так что Эрен умело решает эту проблему. Утро наступает так быстро. Снова Эрен колдует со временем, ускоряя стрелки часов, и в начале сентября еще довольно рано светлеет, так что солнце начинает пробиваться через хлипенькие шторки люксового номера, озаряя комнату. Эрен ненадолго засыпает в кровати Аккермана. Леви смотрит на него: блики от солнца заставляют разглядеть его лицо получше, и теперь отчетливо виден пушок светлых коротеньких волос на щеках и отросшая щетина на подбородке. Наконец-то Эрен на него не смотрит — так он больше похож на обычного молодого человека примерно двадцати лет, потому что привычный его взгляд все искажает — время, пространство, понятие о мире как реальном и материальном, он вдруг становится таким чужеродным, неестественным. Леви не видит его усталый тоскливый взгляд, полный жалости, когда Эрен смотрит на Леви. Будто бы он что-то натворил, а Эрен об этом знает. Руки с длинными пальцами, грудь твердая и широкая. Какой же красивый мужчина, думает Леви, и его горло сжимается от невысказанной нежности. Эрен открывает глаза, и Аккерман снова видит его зеленую радужку глаз. — Я, конечно, понимаю, что я тебя очаровал, но не настолько, чтобы пялиться на меня полчаса. Леви отстраняется. — Вовсе не полчаса. Какой же ты вредный, лучше бы промолчал или сразу открыл глаза. — Не хотел. Ты так тихо дышал, чтобы меня не разбудить, и я даже подумал, что ты в меня влюбился, — улыбается. Они отдают ключи номера люкс и садятся в машину. Эрен показывает дорогу, и ему недолго приходится объяснять, она достаточно легко запоминается. Леви посматривает на его металлический ключ, поблескивающий в свете яркого солнца. А погода сегодня кардинально отличается от вчерашней, сентябрь теперь играет новыми красками, а солнце освещает им долгую дорогу. Поле подсолнухов видно издалека — оно такое ярко желтое, как солнце, которое всю жизнь висело в космосе, а сейчас решило упасть на это поле. Подсолнухи одичавшие, забытые богом, так что возвышаются над землей своими огромными цветками и уже начинают опадать, однако все еще доживают свои дни, прежде чем снова забытыми уйти в спячку. Они некоторое время идут через заросли подсолнухов, и цветы переливаются в свете полуденного солнца, Леви идет за Эреном, потому что путь знает только он. Наконец парень замедляет шаг. — А знаешь, почему здесь? Потому что это поле уже давно не вспахивается и совсем одичало. Никому не нужны эти подсолнухи, так что они растут из года в год сами для себя. Эрен садится и начинает рыть землю голыми руками, а Леви почему-то принимается помогать ему. Боже, что же, что же ему не хватает под этим полем подсолнухов, какой секрет зарыт в этом сундуке, ключ от которого есть только у Эрена. У Леви в жизни появилось все, что он пожелал, но ревностное чувство обладания просыпалось в нем. Земля уже забивается под ногти, и Леви становится неприятно, но вскоре они вдруг достигают чего-то твердого. Раскапывая в четыре руки, они сначала видят крышку небольшого сундучка, а затем весь сундук целиком, и Эрен берет его руками, измазанными в сырой земле. Подносит ключ, не снимая с шеи, и делает один единственный поворот. Что такое одиночество? А что такое — быть любимым? Сундучок открывается. Эрен смотрит на Леви, и он вновь видит этот взгляд влажных глаз, но радужка искрится новыми красками, у Леви спирает дыхание. Он почему-то нетерпеливо берет коробку в руки и совершенно забывает, что измазан в сырой земле. Леви приоткрывает сундучок. Внутри фотографии. Но если приглядеться и покопаться, то не только они. Распечатанные фотографии перемешаны с полароидами, какими-то записками на билетиках от троллейбусов, вырезками из книжек. Леви достает влажные салфетки, наскоро протирая руки, и принимается рассматривать все подряд. Эрен почти плачет, Леви знает, он почти плачет, и Эрен отползает назад на дрожащих ногах, скрывая голову руками, почти складываясь, как будто хочет стать меньше или вовсе исчезнуть. Внутри, черт возьми, внутри вырезки из книг Германа Гессе и Жан-Поля Сартра, на билетиках чей-то почерк, он точно принадлежит не Леви. «Любимый, не забудь еду в холодильнике, я приготовил. Целую тебя, до вечера» «Леви, я на тебя тогда тоже обиделся, раз ты со мной не разговариваешь, значит, я буду, как и ты, косить под дурачка и общаться с тобой записками» «Леви, я люблю тебя» «Завтра в 19:00, кино с Эреном» «Купить ему на ужин каннеллони» Леви рассматривает их жадно, с дрожащими руками, вслед за ними проявленные фотографии вперемешку с полароидами — они то в баре, то в караоке, и Леви злой до чертиков, потому что караоке не любит, но в тот же миг фото с осенней прогулки, а потом фото с пикника, полароид на поле подсолнухов, Эрен в плетеной шляпке, с короткими волосами, такой до боли в сердце улыбчивый и милый, такой хороший, такой другой. А затем на том же поле подсолнухов Леви, и в той же шляпке, в расслабленной позе, а потом фото, где Эрен прячется в этих высоких подсолнухах, наверху искрится солнце. Вырезки из стихотворения Уильяма Блейка «Тигр», и подпись «Тигр=Эрен». На обратной стороне каждого фото с Леви подписано размашистым почерком «Мой мужчина», а на фото и полароидах с Эреном «Мой мальчик». Мой мальчик, мой мальчик, мой мальчик. Эрен? Эрен наконец находит в себе силы поднять голову и посмотреть в лицо Леви. В глазах такая тоска, что словами не описать. Это не тоска. Нет названия для этого слова, и Леви не знает, что это. Руки у Аккермана дрожат. Он ничего не может сказать, просто горло не позволяет. — Всякий раз я думал, что выдержу это одиночество, я думал, что я сильный, я думал, что я могу. Я всякий раз думал, что я пройду мимо и ты никогда не узнаешь, кто такой Эрен Йегер, не узнаешь, что он каждый раз не может устоять от встречи с тобой, а потом хоронит тебя бесчисленное множество раз. Каждый раз ты меня переживаешь на много лет и умираешь старостью, а я живой, я все еще живой и остался таким с тех пор, как исчезла сила титанов. Вечно молодой, я каждое твое перерождение встречал тебя в этом мире. Спустя несколько раз я думал, что никогда не выдержу эту тоску, хоронить тебя так много раз, а ты всегда умираешь, всегда, Леви, ты всегда умираешь. А я жив, я бессмертен и силы титанов у меня нет, просто я вынужден оставаться не в Аду, а каждый раз хоронить тебя здесь, на Земле. Знаешь, Леви, я снова не смог устоять, попросил у тебя сигарету, я подумал, что не смогу тебя отпустить еще тогда, когда ты вышел из машины на заправке. Мое одиночество вмиг испарилось, и вот мы снова целуемся, и мне опять хорошо, Леви. Я опять тебя люблю. Каждый раз я тебя люблю, мой капитан Леви. В этот раз я так и не смог смириться со своим одиночеством. Леви смотрит на него, а у Эрена из глаз слезы. Ничего он не помнит, каждый гребаный раз умирает, а Йегер живет, живет и хранит эту память о нем, обо всех. Он подползает к Эрену, утирая его слезы с щек кончиками пальцев. Леви понимает, что он не распробовал и о чем никогда не подозревал — вкус его любви, самой первой и самой последней. Она единственная, эта любовь к мальчишке, который теперь и не мальчишка вовсе, а старше него на сотни лет. И теперь, когда он распробовал, он не хочет отпускать. Леви бережно закрывает сундучок, прижимая его руками к груди. Эрен поднимается над ним. — Леви, я больше не могу выбирать. Я каждый раз пытался выбирать между одиночеством и одиночеством, отложенным на потом, но я каждый раз выбирал тебя. Каждый раз хоронил тебя. Я помню все твои привычки, Леви. И помню, какие прикосновения тебе нравятся. Но я не могу выбирать теперь сам. Прости. Аккерман сидит на земле, прижимая вдруг ставший родным сундучок к груди как можно крепче, будто бы кто-то его отберет. — Леви, выбирай, кто будет одинок теперь: я или ты?