Inktober

Свет пробивается через щель, оставленную не до победного конца опущенными ролетами — свет искусственный, фонарный и не приносит ни толку, ни романтики — вместо него в комнате горит такая же искусственная лампа и покрывает собой хотя бы один пункт, уличному свету не удавшийся — для романтики больше подойдут свечи, но их просто нет. Да и кто сказал, что ей хочется романтики? Дженни смотрит на себя в зеркало — засматривается не из лучших побуждений — рассмотреть пытается, словно за двадцать плюс н лет впервые — то, что она ищет, в зеркале, конечно, не увидишь. Но попытка не пытка. У Дженни волосы русые, в натуральный цвет природой и отросшими до кончиков корнями выкрашенные, выразительно пухленькие щеки и губы красивой линией — не в улыбке, не в гримасе, а просто существуют, как и Дженни сама — ни так, ни эдак, просто есть. Дженни смотрит на себя и о себе думает, но о той себе, что в стекляшке не увидишь, даже со слоем серебра на поверхности — ей нужно зеркало времени и может быть души — следуя народной мудрости, она заглядывает себе в глаза, но было бы все так просто. Дженни смотрит внимательно и глубоко, пока не теряет из фокуса все, кроме единственной точки, которая, впрочем, от других ничем не отличается — состояние так себе, хочется проморгаться. В голове всплывают цитаты — Дженни их любит и одновременно нет — любит часто за глубину и простоту в одном флаконе, за то, что они из любимых книг и за то, что находятся всегда, заставляют вспоминать и задумываться; не любит за то, что их не она придумала — хотя это уже не к цитатам вопрос — за то, что они так прочно заседают в голове, что кажется, своих мыслей в ней больше не осталось и за последний пункт из списка «люблю» — от любви до ненависти, как говорится. Первой в списке на сегодняшнюю повестку значится фраза из подростковой трагикомедии или романтической драмы — Дженни с жанрами не очень дружит, но это меньшее из беспокойств. Она читала и книгу, и пыталась найти эти слова там, но это тот редкий случай, когда в фильме добавили что-то стоящее, а не испоганили сюжет — Дженни думает про стеклянную стену и про то, что жить за ней не весело — если точнее, за ней жить абсолютно никак. Она знает, что может испытывать эмоции и часто знает, какие эмоции она собирается испытать здесь и сейчас, но дальше знания дело не заходит — она, получается, как тот странный предмет — вроде бы есть, а вроде бы нет — Дженни знает, что она есть, но эмоций — эмоций иногда нет совсем. И это пугающе. Дальше мысли переключаются на то, что однажды сказала ей мама — кажется, Дженни было тогда лет десять — мама хотела ее пожурить за что-то и сказала то, что Дженни помнит до сих пор, спустя ещё десять лет — и думает, помнить будет долго. Мама, конечно, забыла уже, как склонны родители забывать все то, что откладывается их детях навсегда, будь то слова или поступки — сейчас спроси маму про это, она скажет, что у Дженни фантазия богатая и вообще подмена воспоминаний. Но Дженни знает, что это не так — крыша хоть иногда и едет, но она все ещё соответствует критериям здравого ума и трезвой памяти. «Раньше ты была таким солнышком, люди к тебе тянулись! А сейчас что…» Аллегория, достаточно понятная уму десятилетки, не покидает Дженни и сейчас — она не уверена почему, но это даже сейчас звучит до невозможного обидно — может быть из-за того, что это все никак с мамой не разобрано и не проработано — а может быть потому что это, в конечном итоге, правда. Впрочем, Дженни думает, что ее превращение из солнца в «а сейчас что» произошло гораздо позже. Дженни действительно на солнце была похожа — это ощущается немного как в прошлой жизни, но это было, и Дженни это знает — она пестрила идеями, креативностью, делала то, что нравилось — она была лучшей в школе и это не было тяжело — она дружила со многими, вляпывалась в приключения, находя баланс меду соблюдением правил и их грубейшим нарушением — она о чем-то мечтала и куда-то шла — а потом. Потом что-то поменялось. Отвечая на мамино риторическое «а сейчас что», Дженни думает «луна» — и у нее есть логическое, даже почти научное объяснение. Дженни, как и луна, будто отражает свет солнца себя прошлой и людей солнц вокруг — сама не светится, плавая в невесомости космоса и тяготея к другим, пытаясь удержаться на орбите — вращает свою жизнь вокруг кого угодно кроме себя — избита, душа в дырках-кратерах и настроение как отливы и приливы — в отличие от последних, настроение будто вне ее контроля. На креатив и творчество словно не хватает сил или времени, но куда оно девается, Дженни не знает — она делает много и ничего, идет туда, не знает куда, чтобы найти то, не знает что. У нее жизнь на подъеме и возраст отличный, и все двери открыты или что там ещё говорят — это все никак с внутренней реальностью не коррелирует — повышение уровня жизни сопровождается повышением уровня тревожности и кортизола в крови — как одно без ущерба другому поправить Дженни не придумала ещё. Она думает, что может так и должно быть — взрослая жизнь — взрослые проблемы, а когда наконец можешь сосредоточиться на чем-то, кроме заработать на еду, то жизнь открывает новые, пусть и размахом пугающие, перспективы. Старые друзья по-прежнему — по привычке, наверное — называют ее «солнце» и говорят, что она свет и тепло, даже если самой Дженни так больше не кажется — у Дженни в голове эра тоталитаризма нерадужных мыслей, а не демократия на мнении большинства — удобно, когда думаешь о себе лучше чем люди, но в обратном случае — что ж, видите сами. Кто-то говорит Дженни, что ей нужно влюбиться, но на минном поле цветы не растут, а у Дженни внутри оно и есть, и цветам там не место — не потому что Дженни не хочет совсем, а потому что так не бывает — сначала нужно привести все в порядок, обезвредить хотя бы, чтобы всяк сюда входящий надежды не оставлял — да и для себя самой безопаснее. Дженни в жизни барахтается — этого достаточно, чтобы не утонуть, но совсем не похоже на уверенное плавание — в глубине души она знает, что чтобы поплыть, сначала нужно успокоиться, но животное бей или беги здравого смысла чаще сильнее, а поэтому она только здесь и сейчас, и даже это не всегда правда. Дженни думает об одиночестве — о физическом, духовном и опыта — о том, может ли считаться одиночеством то, как она видится с людьми каждый день, но не ощущает себя причасной и для них хоть немного важной; о том, не высоки ли ее запросы в этой жизни и может все решается просто-напросто опущенной планкой — с другой стороны, она не ждет чего-то нереалистичного — интереса к собственной персоне в равнозначном объеме отдаваемого будет более чем достаточно, но даже это не всегда срабатывает — наверное, так устроен мир — ты получаешь больше внимания от тех, кому временами уделяешь меньше, и сосредотачиваешь усилия на том, кто не дает тебе почти ничего. Игра в неприступность по замкнутому кругу — неудобно, немного жалко, очень по-человечески. Дженни моргает и понимает, что в мыслях своих потерялась и счёт времени потеряла тоже — хорошо, что не спешит никуда сегодня — а может быть больше вообще не спешит. Ей бы это все в дневник переписать — она застряет между ленью, нежеланием доверять все бумаге и формированием качественной привычки и решает совместить полезное с приятным — заваривает чай, тянется к ручке и пишет, пишет, пишет. До дневника она снизошла (докатилась) недавно — не то, чтобы она презирала эту форму как таковую, просто не складывалось — но одно «почему бы и нет» способно изменить и куда большее, чем записи на бумаге, и вот она здесь — в редких записях в линерованном блокноте с фламинго — куда-то же нужно девать эти чудеса канцелярии, которые она безжалостно скупает, зная, что воспользуется ими примерно никогданибудь. Чай остывает почти нетронутым, когда исписанными становятся две страницы — новый личный рекорд — Дженни улыбается довольно и думает снова — теперь о хорошем — о поздравлениях, которые получила на день рождения от большего количества людей, чем ожидала, и они были теплее, чем она могла представить в самых смелых мечтах — о том, что она, возможно, еще солнце в себе сохранила, просто скрывает от себя же тщательно — с причинами и решениями ей, наверное, нужна помощь — квалифицированная и долгосрочная, но надежда — сильное чувство, хоть и опасное — и она в ней отдельным солнцем горит. И Дженни ей — и себе — доверяется.