комма

У Серёжи сложный характер. И то ли он шутит слишком плохо, то ли у того парня с параллели, который Олег, у него ещё такой волчий угрюмый взгляд и злые углы челюсти так нравятся Серëже — так о чём мы? А, так вот, — то ли у Олега чувство юмора хуйня, но при любом произвольном ответе исход один: коленом в живот. Шутка про мать = удары по болевым. С пугающим спокойствием, загоняя спиной к стенке гаража. В висок, оглушая до серого шума, под коленку и в солнечное; Серëжа сползает на бетон. Олег нагибается, чтоб подтянуть за грудки. Серëжа сгребает остатки сил и плывущие мозги, подаëтся навстречу, разбитыми пальцами хватает Олега за шею, дëргает на себя и — целует кровавым ртом. Просто потому, что хуже уже не будет, а Олег такой злой и Серëже так нравится — Серёжа целует на долгие раз-два-тридцать, прекрасно понимая, что по завершении ему в кашу размесят лицо. И похуй? Лицо Олег по-джентельменски не трогает. Отпинывает по почкам до глухого нытья в районе селезёнки — Серёжа с тех пор рефлекторно приобнимает живот рукой, когда смешно или вот-вот начнут бить: больно. Чуть-чуть больнее, чем влюбиться, — Серëже Олег всё ещё или уже совсем нравится и это такая бредятина, конечно; Серёжа непроизвольно гладит себя по стяжке, оставленной хирниткой на верхней губе. Ну, ничего. Один раз зашили? Зашили. Значит, и второй раз заштопают. А Серёжа под наркозом поспит. Может, хоть так выспится. Эротическим сном, в который вот-вот ворвётся будильник, кажется ирония судьбы: Серёжу просят подменить на студвесне свалившегося с воспалением хитрости пианиста (у Серёжи за плечами семь лет музыкалки и он на первом курсе имел неосторожность об этом упомянуть). Партия фортепиано в дуэте с нежным голосом скрипки; Серёжа уже готов дружить с очередной тонко-уточëнной барышней, но — первая и последняя скрипка носит потëртую кожанку и курит за теми самыми гаражами. Серёжа упивается совпадением. Шелестящим смехом препарирует прикрытое хмуростью удивление, красноречиво хихикает, посматривая на разбитые кулаки, — Олег заливается пунцовым, стыдливо прячет руки. Ненадолго, правда: фортепиано это начало начал и Серëжа требует почувствовать; Олег нехотя облокачивается на крышку. Серёжа играет ему — инструменталку «волны» дайте танка (!). Олегу не нравится. Он говорит об этом напрямую, щëлкая по молоточку западающей ля. И садится за клавиши плечом к плечу. Сначала неловко и робкая рука на руке, Серëжа в запале шлëпает Олега по пальцам, выводя из себя и на базе, а потом всё крепче и крепче, кусочек в ля миноре, из пианиста-химеры их становится уже двое, в четыре руки — Серёжа в басовом ключе, Олег выше и правее сидит, сам бог велел, и злоба испаряется, потому что Серёжа в стратосферу от первой октавы убегает, перекрещивая пальцы с чужими; ой. Заискрило. А время было невыносимо жестоко и синяки ещё не сошли. Оголëнный провод — этюд одиннадцатый, опус двадцать пять. Серëжа гордится своими пальцами и почти идеальным слухом, а ещё он начитанный и вообще — выëбывается перед Олегом про Жорж Санд и фа мажор. Олег говорит: «не выëбывайся». И придвигается ближе, чтоб лучше слышать Серëжин полушëпот — и это уловка, Серёжа ловит его, чтоб на четыре руки отыграть «Суок». С переигрываниями и попытками переглядываться; пианино в актовом фальшивит чуть больше, чем Серëжина индифферентность: Олег не провожает даже до выхода, не пишет не по делу, а Серёже он нравится так, что в животе из коконов лупятся мотыльки и руки потеют, — пианино в актовом расстроено не меньше, чем Серёжа. Серёжа срывается. На Дебюсси расплëскивает смешанность чувств ударами по клавишам, волчьими квинтами. Олег смотрит на нервный канкан пальцев внимательнее, чем ему следовало бы, — Серёжа чувствует лазерные точки зрачков сколиозной флейтой-позвоночником. Выразительно поднимает плечи. Стоп. Нельзя просто так смотреть. Либо с намёком, либо иди нахуй; это этика, Олег непростительно нарушает кодекс неумелого флирта, и Серёжа старается подсказать, делает всё от него зависящее: предупреждает. Красноречивым заломом бровей, отвратительно подобранным попсовым репертуаром. Смеётся как дурочка. Олегу неинтересно. Ни Серёжины веснушки, ни начитанность антиутопиями; что ж. Олег смотрит и не делает больше нихера — что ж, Серёжа предупреждал. Олег не выкупил. Серёжа за это его целует. Поцелуй = мордой в октаву. Клавиши в крови из носа, Серёжа намертво цепляется за воротник Олеговой водолазки, целует снова — Олег сжимает губы в бесчувственную нить, дёргает за волосы. В молчаливой возне посреди зеркального зала для репетиций Серëжа отчаянно дерёт от жизни максимум, потому что это кода и Олег вряд ли останется в ансамбле, а какой ансамбль из одного человека, — в общем, Серёжа сознательно перечёркивает их нотный лист. Понимающе отъëбывается и утирается рукавом. Рубашка испорчена, заодно похерены околорабочие отношения и репетиция: на разминочном куске Олег игнорирует негласное правило переглядок. Серёжа терпит сбившийся ритм раз и два, на третий хлопает крышкой. — Псих, — флегматично говорит Олег. — Иди нахуй, — говорит Серёжа и сваливает, прихватив сумку. Пошло оно нахуй? Пошло. Серёжа врёт организаторам, что приболел, студвесна нахуй и мимо — потом выясняется, что скрипач тоже приболел, ну и совпадение, хотя кому не всё равно. Серёже так точно. Он уже забывает странную череду вечеров в смежном с актовом помещении, кажется, было очень давно и вообще не с ним, но — Олег нарушает корпоративную этику снова. Вылавливает Сережу в столовке. Бесцеремонно обрушивается на пустую табуретку напротив. Кидает едва ли не в тарелку потрепанную распечатку табулатуры. — Ты, когда по-английски съëбывал, кое-что забыл. Серёжа криво щерится штопаной губой. — Иди нахуй? Вместо «пока» и вместо «привет», потому что универсальнее не придумаешь; пианисты не играют по нотам. Это моветон. — Только с тобой, — говорит Олег. В серьёзном тоне где-то по дороге потонул саркастичный оттенок. — Я с тобой не пойду, — Серёжа качает головой. — А в мак? — Только если в маккафе, — щурится Серёжа. — Значит, сегодня в девять, — кивает Олег. — В восемь тридцать, — поправляет Серёжа. — В одиннадцать уже в общагу не пустят. В общагу он не возвращается даже к двенадцати. И к часу не возвращается, и к трём, метро вымирает, из улиц выжили только Невский и Думская, а на Василевском выживут только любовники — у Олега съёмная однушка и после бара с дешёвыми шотами Серёжа без раздумий напрашивается к нему. Серёже изначально терять нечего: завтра первой физра, а если проебал первую, то ко второй приходить уже как-то неприлично — Серёжа объясняет это Олегу с утра, уже не удивляясь невежественности. При этом Серёжа, к сожалению, не голый и Олег тоже, между ними по-рыцарски разложены диванные подушки; Серёжу и в этот раз продинамили. Серёжа думает: схуяли. Олег готовит завтрак на двоих и спрашивает, сколько ложек сахара Серёже в кофе — и за это надо отвечать? Серёжа даёт… понять неслучайным касанием под столом; замёрзшими пальцами ноги выписывает глиссандо по икре. Смотрит в глаза. Олег жуёт яичницу с помидорами и не давится. Серёжа скользит ступнёй выше, хамовато и с претензией упираясь в ширинку, Олег откидывается на спинку стула; у него встал. Серёжа давит подушечкой стопы, поглаживает, закусив губу — Серёже хочется расставить точки справа, припереть к метафорической гаражной стенке, как его неметафорически припёрли когда-то; Олег напрягается, нервно сжимает кулаки. Серёжа, не разрывая зрительный контакт, максимально выбрасывается вперёд, сталкивается с ребром стола грудаком, стучится коленками об столешницу и — распускает руки. Недостаточно близко и слишком недалеко; чëлка падает на лоб, Олег дышит сквозь зубы. Нон троппо..? Нон. Олег кончает Серёже в ладонь. Серëжа облизывает пальцы вплоть до запястья. Олег смотрит и шумно сглатывает. — Остыло всë, — кивает на стол. Серëжа смотрит — и правда. Завтрак же был. Да, точно, завтрак; вот что бывает утром, когда остаёшься ночевать у малознакомых парней, — завтрак. Забыл совсем. — Люблю холодное, — говорит Серёжа. Это, конечно, не так. Серёжа любит погорячее, чтоб нëбо жгло и пахло гарью; эй, гарсон, подожгите даме водки. От Олега фонит жарой. Как от костра в стройбате или батареи в апреле; Серëжа в мутное пламя, от которого миражами всё вкруг рябит, кидается, обняв себя за локти и зажмурившись, — ресницы выжигает до белëсых кончиков. Спину выжигает до мяса. Когда Олег отдаёт свою куртку, ещё тëплую на подкладке, потому что у Серёжи ничего теплее пальтишки из секонда не водится (зато стильно), а ветер с Невы такой стылый — так вот, когда Олег отдаёт куртку, тепло чужой спины Серёже в горле сворачивается комком сантиментов. Хочется сохранить. Хочется прикарманить. В преддверии очередного шапито Серëжа находит повод написать Олегу и на этой почве исхищряется: привет-привет, тут концерт какой-то, меня попросили, может, ан сам бль?.. Олегу не хватает этики, чтоб суметь Серëжу послать. Топорный отказ в лоб с Серëжей не катит и Серëжа, чувствуя вздох сквозь зубы через экран, получает своë кровное выстраданное «ну давай». Класс. В смысле, круто, ну и комната эта с зеркальной стенкой, так похожа на класс хореографии в школе — снова плечом к плечу, снова тремоло, снова охота пальцев на пальцы. Три простых гаммы на разминку, Серëжа безответно тычется губами в колючую щёку и отправляет Олега за скрипкой; руки сами собой — честное слово! — берут аккорды динамовского вальса в миноре. Минор — грустно, мажор — весело. Серёжа не мажор, поэтому ездит к Олегу на троллейбусе, хотя Олег его не зовёт, но всегда пускает и как-то так выходит, что Серёжа иногда остаётся на ночь и на завтрак; так хули тут не мажор-то, всё-таки? Если весело. Серёжа липнет к Олегу, ходит в его футболках по его хате, навязывается и закономерно склоняет к неизбежному — каждый музыкант, в конце концов, обязан потрахаться под «рокстар». В рябоватом свете старого самсунговского телека так спокойно и закономерно: перебраться на коленки, стянуть с себя свитер, — Олег придерживает за талию и с попеременным успехом разглядывает Серёжу снизу вверх, отвлекаясь на киношку. Серёжа тоже не слишком старается. Секс — не вступительные и «виват», чтоб выкладываться на сто пятьдесят, поэтому ад либитум — с кайфом, ноготками полосуя расслабленные плечи. Потом стечь на диван под бок, приткнуться растрёпанной головой. Досмотреть фильм. Дотянуться до так удобно брошенной скрипки. Серёжа тонет в кресле-раскладушке и лениво щиплет струны, с безбожной фальшью выводя «Распутина». Олег морщится. У Олега, как и у большинства скрипачей, идеальный слух. У Серёжи, как и у большинства рыжих сук, идеально развита чуйка. Чуйка говорит: пользуйся. Бери, пока можно, пока дают, давай тоже — Серёжа даёт. Утром, у стола, до возбуждения унизительно упираясь лбом в согнутые локти, а ещё на скрипящем диване и на советском ковре под анакондаз, сдирая в мясо спину; последнее это да, это уже как-то совсем перебор. Олег потом замывает ковёр ванишем. Серёжа на облюбованном кресле сидит с ногами, зудит: «приезжай в общагу, сосед уезжает на выхи». Олег ухмыляется в половую тряпку. Олег, по ощущениям, в жизни пробовал всё, поэтому новый экспириенс ебли на общажной койке его не привлекает, — Серёжа швыряет в Олега подушку и обзывает занудой и фригидным. За окном асфальтовой пылью чихает июнь. Июль линяет павловскими тополями. На лето почти все общажные разъехались, Серёжа королём теней шныряет по пустым коридорам — в Питере жарко и душно, в кирпичной коробке тоже душно, но хотя бы прохладно. Олег солидарен. В его однушке под крышей микроволновка, поэтому он поступается частью принципов и за две коробки коньячных конфет Крупской, поднесённых комменде, на время подселяется к Серёже; казалось бы, самое время, чтоб кон брио? Да если бы. Из-за марева трахаться совершенно липко и леностно, подстёгивает исключительно азарт быть запаленными, — Серёжа завязывает волосы в гульку и бревном укладывается на продавленный матрас: ну, удивляй. Олег на отъебись выбирает миссионерскую и рваный темп. Серёжа раздражённо щиплет его за руку. Командует: — Престо! — Печёт, — возражает Олег. — И чё? — спрашивает Серёжа, прекрасно понимая, чё: Олег даже через ситец штор блестит потом. — Не повод. Хотя бы в андантино давай. Не халтурь. — А сам-то, — беззлобно огрызается Олег. И всё же толкается в нужном ритме. Серёжа довольно жмурится. Олег у него в телефоне совершенно корректно записан «стаккато» — кому надо, тот через гет контакт словит пассаж. Скерцо. Серёжа ревнив и категорически против кого-то ещё, приватизирует Олега по всем фронтам. В малом зале для репетиций дверь ещё так удобно запирается изнутри — отработка блок-аккордов со скалярами прерывается сексом на пыльном полу; какое бесстыдство. Серёжа упирается в зеркало, разглядывая себя и Олега: у Олега кожа бронзовая, под ней так волнующе перекатываются бугорки мышц, а сам Серёжа бледня бледнëй и вертлявее змейки, — сплошная кинематография, сюда бы оператора с широкоуголкой. По завершении акта Серёжа кое-как застëгивает мятую рубашку, непослушными пальцами импровизирует в диатоне. Олег подкрадывается со спины. Мнёт плечи, лениво кусает загривок; Серëжа прикрывает глаза. Олег вжимает его руку своей в малую октаву. — Отлипни, — нехотя говорит Серëжа, как собаку почесывая Олега под угол челюсти. — Тебе ещё флажолет добивать. — Да пошёл он, — мурлычет Олег Серëже в шею. — Куда? — Да хоть куда-то, — Олег трëтся щекой. Серёжа хихикает: двухдневная щетина колется. — Пошли сегодня на крыше ебаться. — Фи, как некультурно, — Серëжа притворно морщится. — А как же цветы, стихи, вот это вот «люблю, трамвай куплю»? — Любовь мертва, — говорит Олег. Прикусывает нежную кожицу на ременной. — Так чë, идём? — Идём, конечно, — Серёжа, рвано вздыхая, непроизвольно ведёт плечом. — Только плед возьми. А то холодно. Да, очень холодно. Настолько холодно, что никуда они, конечно же, не идут. Олег верит Серëже на слово, что опыт того не стоит, и после репетиции тянет гулять вдоль Фонтанки. Серёжа не любит Невский за сумасшедший беговой темп и холëную глянцевость, уводит Олега вглубь, за Рубинштейна, в грязные подворотни Апраскина, где сладковатый запах гнили давит на корень языка, — на колени и отплëвываться романтикой. Олег крепко прижимает к себе, когда Серёжа свешивается с перил моста. Серёжа смеётся и выворачивается; Серёжа уверен, что на краю Олег бы его так держать не стал… Ну, это не важно. Аллегро, милый, аллегро! Ныть — это так пошло. Август ломает Серëже пальцы, отжимая в сквозняке с битым фонарëм мобильник и карточку. Карточку не жаль: на ней три рубля сорок копеек, а пальцы жаль, телефон жаль тоже; Серёжа на заныканную в заднем кармане сотку кое-как доползает до василеостровской, пряча побои под оверсайзную ветровку. На знакомом пороге обмякает и промахивается, заправляя волосы за ухо. — Де-жа-вю? — говорит Серёжа сухими губами. Олег не улыбается. — Ты… — Я, — кивает Серёжа. — Бонжорно. И улыбается, растирая рукавом кровящую ссадину на щеке. Перебитая чьим-то берцем ладонь уже почти совсем не болит. Олег не верит. Усаживает Серёжу на табуретку, лезет в аптечку за обезболом. Оттягивает веки, требует считать пальцы. Отпаивает чифирнувшимся чаем из своей кружки. Серёже с этой заботы першит под гортанью. Серëжа прыскает. — Чë смешного? — спрашивает Олег. — Ничего, — говорит Серёжа, маскируя новый смешок кашлем. Олег так смешно сжимает кулаки и так смотрит исподлобья, как будто полгода назад это не он Серëжу до полубессознанки отпинал. — По башке сильно дали, да? — спрашивает Олег. Голос фонит сарказмоскепсисом. — Не, это ещë с прошлого раза, — Серёжа по привычке пытается приобнять живот рукой и айкает от стрельнувшей боли. — Прилетело, когда у уника за гаражами пиздили. Олег замирает. Серёжа напрягается. Ой. Олег поднимает на Серёжу глаза, и они сейчас один в один как у проебавшейся псины: больные и виноватые. Ой? Серёжа осекается. Спизданул лишнего. Случается. Олег вздыхает. — Серëг… — Да забей, — отмахивается Серëжа. — Я без доëбов. Занесло чë-то. Башка не работает. Мне поспать бы. — Давай скоряк вызову? — предлагает Олег. — Или такси до больницы? — Скоряк сразу нахуй, — Серёжа качает головой. — Такси… Да ладно тебе. И один я не поеду. Срусь с больниц. — Да кто тебя одного отпустит, — хмурится Олег. И к больной руке тянется. — Покажи. Серёжа разворачивает ладонь тылом. Олег аккуратно дотрагивается до распухших костяшек. — Сто проц перелом, — говорит Серëжа. — Я слышал, как хрустнуло. Олег задумчиво гладит посиневшие пальцы. — Кто тебя так? — Хорошие люди, — говорит Серёжа. — Лица видел? — Олег хмурится. В складке между бровей читается полёт некрасивых мыслей. — Нет, — врёт Серёжа. — Место помнишь? — Забыл, — снова врёт Серёжа. Олег хмыкает. — Значит, вспомнишь, — и кивает каким-то своим выводам. — Подай телефон, ща в травму поедем. И это Серёже нравится. Не травма, не, уже после травмы, репозированный и с шиной, шалый с наркоза, Серёжа с Олегом под руку (честнее сказать, что у Олега на руках) возвращается к нему на квартиру и сначала для приличия выёбывается, типа, не надо, пожалуйста, ну мы же взрослые люди — а потом скопом вываливает всё, начиная точным временем и заканчивая засвеченным портаком на кулаке. Потому что да. Потому что Серёже нравится, что за него собираются бить ебальник. Мёд по сердцу и в целом очень приятно: значит, Серёжа для Олега что-то да значит. Значит, время не впустую и любовь не насмарку. Лю бовь?.. Серёжа любит музыку всей своей сущностью. От Баха до Нилетто, от ля бемоля до фа диеза. Серёже в поликлинике хирург обещает: «не ссы, играть сможешь». Серёжа не ссыт. Серёжа у Олега на кухне пьёт кофе, сваренный Олегом, из чашки Олега и вообще у Серёжи в принципе на уме Олег, Олег, Олег — и всё, оператива кончилась. На учёбу уже не хватает; вторая неделя сентября, через две уже снимут гипс, а у Серёжи медовый месяц на двадцати трёх квадратах — какое тут, нахер, право и что такое этот ваш профиль? Отъебитесь, Серёжа занят, у Серёжи любовь а капелла. У Олега любовь — кулаком по клавишам. В лучших традициях коль пуньё; обвал кластеров, пианизм Прокофьева. Серёжа разглядывает её поближе и кусает губы: вкупе с характером Олега идея мщения не выглядит как акт благородства — она выглядит, как минимум, сомнительно. Серёжа говорит: не надо, забей, всё в порядке, ну чего ты — на этот раз с гораздо большей искренностью, но Олег не слушает; блять. Серёжа устаёт метать об стенку горох по заветам Бутусова. От двадцатого сентября Серёжа пишет заяву. Дежурный, чем-то смутно очень похожий на Олега, ухмыляется, называя дело размытой дрянью. Серёжа равнодушно пожимает плечами. Он, так-то, прекрасно понимает, что всем в этой комнате похуй. Или не всем. Двадцать первого Олег возвращает Серёже его телефон и карточку. Серёжа думает: нихуя тайминги. В унисон вышло. Пока Олег возится со старенькой стиралкой, запихивая в неё заляпанную чем-то тёмным джинсовку и прям в барабан вливая отбеливатель, Серёжа мышенькой выскакивает в участок. Вчерашнего мента нет, вместо него другой, совсем мелкий и дёрганый, внимательно слушает Серёжину пургу про «передумал» и «чё вам висяков добавлять», после чего рассыпается извинениями, нервно поправляя очки: такие дела, отозвать не получится, видите ли, у нас серия, а ваш случай однозначно в её составе, так что… Так что. Серёжа возвращается в квартиру с неприятным сосущим чувством. Олег колдует над сковородкой, насвистывая саунд из «Пиратов Карибского моря». Серёжа неуверенно подкрадывается со спины и прижимается, оплетая здоровой рукой. — Слу-ушай, тут такое дело… Олег слушает. Серёжа говорит. Дела говно, типа, просто хотел, чтоб ты угомонился и в переплёт не лез, но опоздал — блин. Олег вздыхает. Говорит: «ничё-ничё», и по тону этого «ничё-ничё» Серёжа понимает, что кто-то в л я п а л с я. Так и есть: Олег нехотя признаётся, что одному из упырей проломил голову. Серёжа вздыхает и звонко чмокает его в щёку. Ничё-ничё. Нормально. У Серёжи с Олегом всё равно самая большая в мире любовь — поэтому Серёжа срисовывает график того беспокойного мальчика из отдела, чтоб через пару дней заявиться с коронным «а знаете, я тут вспомнил». Мальчик мусолит очки и выбалтывает новую инфу по делу. Серёжа впитывает. Раскладывает в голове на полочки к уже нагугленному и выведенному логически; картинка энгармонирует. У Олега на балконе по стёклам на мыло расклеены и помадными чёрточками соединены чб-распечатки фоток и листки со знаками вопросов — как в детективных фильмах, да, дешёвый фарс друг перед другом. Олег проёбывает пары, чтоб контролить ситацию поадресно, Серёжа грызёт ручки и не слушает лектора, мониторя социалки; пока всё тихо. Тихо, а потом громко, — инкальцандо? — Серёже приходит письмо счастья: инвайт на опознание. Серёжа приходит, из-за стекла щурится на гоповатых типов с помятыми ебальниками. Не без удовольствия отмечает гематомы и повязку на одной из бритых под бокс голов, тычет: эти. Дознаватель спрашивает про третьего, Серёжа припоминает: как будто бы был. Дознаватель удовлетворённо кивает. Серёжа подписывает бумажки. Спрашивает как бы невзначай, типа, кто их так разукрасил, чё говорят? Дознаватель пожимает плечами: между собой, ничё такого. Серёжа неразборчиво подписывает расшифровку фамилии и думает: пронесло. Слава богу или кому-то там ещё, — слава российским ментам и прочим, прочим, прочим. Слава! Серёжу уже почти на выходе из отдела снова спрашивают про третьего. Серёжа качает головой; нет, может, и не было — и тут следак лезет в свою папку. — Вы посмотрите, вдруг третий всё-таки был, — безапеляциионно просит, подпихивая Серёже фоторобот. — Со слов задержанных составили. Серёжа вглядывается в листок и хуеет. С фоторобота смотрит чересчур знакомое лицо со шрамом поперёк брови. Да, кто-то реально в л я п а л с я. Дома (у Олега; у них уже тот уровень слащавой близости, когда твой = мой) — так вот, дома Серёжа устраивает тихий скандал. Нарезает круги, громко двигает кружку. Говорит, обильно присыпая мат жестикуляцией. Олег слушает. Молча. Сидит в кресле, перебирает струны Марго — да, у скрипки есть имя, которое, кстати, ей придумал Серёжа, но сейчас не об этом, сейчас о том, что — — Пиздец. Ты понимаешь, во что вообще тебя ввязали? — Серёжа запускает пальцы в волосы. — Мокруха, блять, Олег, на них серия, в которой гопстоп чередуется со сто пятой и сто семнадцатой! И с ними был третий, но он на мелочь не ходил, а с мокрухи свидетели все в морге, блять, отдыхают, ты понимаешь? — Понимаю, — Олег флегматично пожимает плечами и подцепляет большим пальцем басок. — Твои показания тут ничего не решают. — Вот именно, — выдыхает Серёжа. — Тебе же пизда, Олег. Камер в подъезде нет, пилинг телефона щас вообще не алиби, ежу понятно, что можно просто дома оставить. И те уёбки, ты говоришь, кулончик тебе содрали, а там твои следы, а они на тебя усиленно гонят, понимаешь? — Понимаю, — кивает Олег, не переставая тискать скрипку. — И чё делать теперь? Серёжа разводит руками. — Не знаю. — Зато я знаю, — Олег флегматично дёргает ре. — Сядь на жопу и сиди спокойно. Серёжу взъёбывает. Похуизм Олега начинает бесить. — Ещё чё посоветуешь? — вкрадчиво спрашивает Серёжа, ставя кружку так, что половина чая выплёскивается на подоконник. — Тебя, еблан, до конца жизни закроют по приколу, ферштейн-нет? Причём не по твоей вине, а вместо какого-то мудака, заебись будет, да? Олег вздыхает и откладывает Марго. — Да блять, — говорит Олег. — Успокойся уже. «Блять» — ма нон троппо. Серёжа совершенно спокоен. Сентябрь уже совсем канареечный, когда ему снимают гипс. Рука ослабевшая и непослушная, Серёжа мнёт эспандер в ватных пальцах — отвык. Олег в ходе прелюдии расцеловывает фаланги, и его сухие губы так странно чувствуются: горячо и немеет на кончиках. Утро субботы так нежно и ласково, как затянувшееся бабье лето или солнечные полосы на полу с утра, — Серёжа вдруг отдаётся целиком и бессовестно громко, в кадансе со скрипами дивана; им впервые стучат по батареям. — Аплодисменты, — усмехается Олег, бровями указывая на потолок. — Скорее, овации, — Серёжа требовательно протягивает к нему руки, — иди сюда, ща поздравлю с триумфом. Олег нагибается. Серёжа коротко мажет в губы. Олег повторяет: дольше, глубже. Серёжа улыбается в поцелуй. — Знаешь, мне будет очень-очень жаль, если тебя посадят вместо того мудака. Олег зеркалит улыбку щербатым оскалом. — Во-первых, с чего ты решил, что вместо? — ловит Серёжину руку, подносит к губам. — Во-вторых… Поверь, не посадят. Целует Серёжу в запястье. Серёжа сглатывает. Что-то немеет в низу живота.

Вольтаре субито?