Найди меня

Человек умирает тогда, когда умирает последнее воспоминание о нем.

       Жизнь ужасно несправедлива. В пять лет ты думаешь об этом, когда приходишь за игрушкой, которую высматривал целый месяц, а её купили. В пятнадцать несправедливым кажется то, что мальчишка с другой школы, который в этом году выпускается, совсем не обращает на тебя внимания, а так хотелось бы. В двадцать пять несправедливо будет хотеть купить гречку по акции, а на кассе выяснится, что она не со скидкой. Трудно сказать, что будет несправедливым в двадцать пять, когда сегодня тебе всего лишь двадцать. Всего лишь. Как же странно это звучит. Я услышала очень умную фразу, вернее, она показалась мне таковой и я её очень хорошо запомнила:" Сегодня ты старше, чем когда-либо был и моложе, чем когда-либо будешь". Прочитала я это где-то или услышала – я не помню, память у меня девичья, как шутит преподаватель по уголовному праву. Хотя, от него это звучит иначе, как по мне, более обидно. Память, как у рыбки. Очевиднее всего, что не у очень-то большой и точно не самой перспективной. Хотя, какие перспективы у рыбы? Вряд ли форель мечтает попасть на стол.        Я помню, как вспоминала о несправедливости, когда узнала, что тебя больше нет. Я просто в это не верила и иной раз не верю сейчас. Тогда я вообще едва ли мыслила что происходит. Говорят, что человек что-то чувствует, что-то ощущает, когда происходит что-то неладное. И я не стану этого отрицать, я почувствовала. Я будто бы за пару секунд знала, что мне позвонят. Ты, наверное, в это никогда бы не поверила, посмеялась бы надо мной. Но так оно и было, мне позвонили. Я вышла в коридор, чтобы перезвонить, потому что мне было страшно поднимать этот звонок. Это сейчас я могу сказать, что мне было страшно, тогда я просто не могла побороть себя. И по ту сторону экрана мне произнесли сухую фразу о том, что тебя больше нет. М. была в таком же шоке, как и я. Она вообще менее эмоциональна и она едва понимала, что говорит. Или вообще не понимала. — Что ты сказала? — Она умерла. Я покачала головой. Такого быть не могло, как же ты могла умереть? Бессмыслица какая-то. Два слова, а прошли в меня так, будто нож. Я только в фильмах видела, как по стене сползают от бессилия. И я сползла, потому что сил не было, они разом покинули меня и я даже перестала слышать то, о чем мне говорят.

— Она умерла, слышишь?

      Иногда мне кажется, что оглохнуть в какой-то момент – это не дефект слуха, а дар божий. Бывают ведь ситуации, когда лучше не слышать, когда лучше даже не вникать в то, что услышал. Бывают ведь? Бывают. И я в таких бывала по воле случая, а когда-то и по долгу условной службы. И вот сейчас я бы все отдала, чтобы оглохнуть. Я не помню, как вышла из университета. Ноябрь был тогда холодный, но не холоднее моей души, которая разом обледенела. Синее пальто, которое прозвано «любимым» я тогда даже не застегнула, хотя ничего мудреного в двух пуговицах нет. Но я даже не смыслила, как иду. Просто шла. Я помню лишь то, что эмоции взяли надо мной верх, когда я оказалась у себя. К счастью, никто не слышал того непонятного, даже для меня, вопля, который исходил. Я помню только то, что слез не было, я лишь твердила сама себе, что все услышанное – это не правда, а потом откуда-то взялись слёзы. Их было много, пожалуй, больше всего в моей жизни. Они неприятно жгли холодные щёки, будто это не слёзы, а раскалённая лава стекает по лицу, оставляя красные следы. Отвратительно. Но куда более отвратительнее на душе, которая совсем не принимала того, что было. — Как так?— этим вопросом я задавалась все последующее время, хотя произнесла его всего лишь раз вслух. Ты была слишком молода, чтобы умереть. Ты должна была ещё жить. Но на самом деле никто и ничего никому не должен. Что если ты была уже давно мертва внутри?

— Никто не хочет умирать.

Я не помню похорон. Совсем не помню. Мне говорят, что это к лучшему. Они прошли, как в тумане. Во мне не было ничего тогда – пустота. В церкви было много народу и тогда М. сказала о том, что куча народу и большое количество цветов напоминают ей слова, которые ты частенько повторяла, желая выйти замуж за одного ублюдка. Я ненавижу его по сей день, зная, что он ломал и гнул тебя, как хотел. Мы с М. привычно стояло рядом, как услышала шаги и увидели его. Он зашёл с цветами и на его лице не было никаких эмоций. Он опоздал и мы совсем не удивились. Тогда во мне проснулась злость и некоторая агрессия, но сил на то, чтобы выпустить её у меня не было. Было только очень много цветов, наверное, столько не видели самые известные певцы или актёры. — Она всегда твердила о нем. Постоянно. Хотела выйти замуж, а теперь…— М. запнулась, тяжело выдыхая, я удивлялась тому, что у неё были силы на разговоры, на мысли, потому что сама я была совсем не боец и даже не борец. Она не рыдала, как некоторые, кто пришёл. Она вполне себе здраво мыслила и держала меня под локоть,— Лежит вот. Фил с цветами, церковь, белое платье. На слова подруги я даже повернулась, пытаясь понять о чем она. Но М. провела такую аналогию между тем чего хотелось и тем, что вышло. От этого у меня похолодели ладони и я обратно отвернулась, наблюдая за тем, как с пустым взглядом у гроба сидит мать. Она была убита и все это понимали, видели и иногда могли даже слышать. У неё единственная дочь, которая должна была жить и жить. Она посвящала тебе всю жизнь, отдавала всю себя. Говорят, что потеря ребёнка – это как хоронить себя заживо. Мы хоронили не только тебя, но и безутешную родительницу, которая очень долго сидела молча, гладила бледные руки, а в какой-то момент церковь наполнилась истошным воплем. Плакал твой отец, который вас бросил, плакала его дочь, которая с тобой не здоровалась, плакала учительница, которая готовила тебя к ЕГЭ по литературе. Похоронив тебя два года назад, я знала, что ты не хотела умирать. Лёжа на холодном асфальте, когда тебя сбили, лёжа в реанимации, когда к тебе никого не пускали – ты не хотела умирать. И ты должна была жить, писать свои стихи, гладить свою кошку, но никак не умирать.        Я боялась засыпать, мне казалось, что ты придёшь во сне и будет что-то ужасное. Нет, ты меня не заберёшь, но я боялась, что ты злишься на меня или обижаешься. Когда жизнь раскидала по разве стороны, то в один из дней ты просто вычеркнула меня из своей жизни, предпочитая дружбе любовь. Губительная любовь в твоём случае. Парень-абьюзер, что может быть хуже? Он пользовался тобой, выжимал все что можно. Он бросал тебя, возвращался к тебе. Он указывал на твои недостатки, но, моя дорогая, у тебя их не было. Фил живет и здравствует, вернулся к своей бывшей, которую знатно засирал, будучи в отношениях с тобой. Он говорил, что она та ещё шалава либо станет ею, если ещё не стала. Ты её, мягко говоря, презирала, а я, из женской солидарности, презирала её совместно с тобой. Я и сейчас презираю, ведь если бы одним из вечеров он не ушёл к ней, то, быть может, ты была бы жива? Мне хочется верить, что да. Поэтому я вижу её, хоть и не часто, и сама себе говорю о том, что все было бы иначе, если бы жизнь повернулась другим боком. Смешно сказать, но она опускает глаза, когда встречается со мной взглядом. Это забавляет. Даже ты отмечала то, что у меня тяжелый взгляд, правильнее сказать, очень пронизывающий и пробирающий до костей. Но мне хочется верить, что глаза опускают, понимая, с каким осуждением я гляжу на неё. Я злопамятная, очень злопамятная и смотреть так буду ещё очень долго, напоминая о том, что помню. О том, о чем могла забыть и она, и Фил.        Ты приснилась мне до сорокового дня. До девяти дней я почти не спала и мучалась от сонных параличей. Я почти не ела и не могла чем-то заниматься. Тогда на меня накатила депрессия и после сонного паралича я уже не справлялась. Это было так жутко, что я навсегда запомнила, что со мной было. Говорят, что нельзя спать на спине, тебя будто бы кто-то душит. Я спала на боку, но я ощущала, что кто-то стоит надо мной. Клянусь любым богом, я думала, что это ты. Мне казалось, что ты стоишь прямо над кроватью, прямо надо мной, но у меня не было смелости и сил, чтобы повернуться. Тело не поддавалось мне, в темноте я ничего не могла увидеть и все, что я слышала – это биение собственного сердца, которое должно было вот-вот остановиться, ибо столько ударов быть не может, это не нормально. Я не могла пошевелиться, не могла издать какого-то звука, казалось, что вздохнуть я тоже не могу. Это было ужасно. Слишком ужасно. Я до сих пор помню, как ко мне вернулась чувствительность и я дотянулась до телефона. Четыре двадцать утра. За окном невероятно темно и холодно, в комнате душно, но вместо того, чтобы открыть окно, я судорожно печатала сообщение приятелю, чтобы он со мной поговорил, чтобы все то, что я пережила – осталось в четыре двадцать утра и больше никогда со мной не происходило. Я ошибалась. Сонный паралич настигнет меня через некоторое время летом, тогда я тоже подумаю, что это была ты.

— Найди меня.

       Жизнь очень циклична. Очень непредсказуема. В две тысячи восемнадцатом году машина сбила меня на пешеходном переходе. Я до сих пор боюсь машин и перейти дорогу для меня – это невероятный стресс. Я боюсь машин, боюсь скорости, боюсь пешеходных переходов. Пятого мая меня так глупо сбили на пешеходном переходе, но я осталась жива. Я не попала в реанимацию, но месяц в травматологии – это сильно, как говорит М. Я жива, но последствия есть. Но главное то, что я жива и не осталась инвалидом. Спустя время на пешеходном переходе машина собьёт тебя и насмерть. Я помню, как мне позвонила М. и сказала, что ты в больнице. — Её сбила машина,— она всегда говорит очень спокойно, без каких-то эмоций, если только это не какое-то очень важное событие. — Сбила машина? Ничего себе, главное, чтобы все обошлось,— я тогда подумала о том, как же это странно? Да, именно странно. Меня машина сбила весной, когда у тебя день рождения, а тебя осенью. Это показалось мне очень странным, что такая трагедия произошла и у тебя, и у меня в те времена года, когда мы родились. Глупая параллель, конечно. Я бы даже сказала, что она какая-то детская, но и по-детски я себя вела: во мне сидела простое желание, чтобы все обошлось. Как ребёнок, который разбил дорогую вазу и надеялся, что пронесёт перед родителями, так и я ждала, что всё обойдётся и наладится. Но обошлось ли все?        У каждого свои страхи, что, впрочем, нормально. Людям свойственны эмоции, так чем же страх хуже? Мне двадцать и я боюсь машин. До одурения боюсь машин. Я боюсь скорости, боюсь встречных полос и всех тех манёвров, которые с ними творят. Я боюсь. Автомобилей. Особенно, когда идёшь по узкой дороге и нет грани между проезжей частью и пешеходной зоной, так обычно бывает около старых домов, где ещё брусчатка лежит. И вот этот звук, когда машина движется позади тебя – это что-то убийственное для моих ушей. Это как для заключённого в клетке со львом, увидеть того самого льва, который вышел и хочет есть. Я вжимаюсь в стены домов или в руку того, с кем иду. Иногда могу истерично что-то пикнуть или схватиться за сердце. Я боюсь машин, понимая, что в иной раз я могу оказаться в менее выигрышному положении, чем в первый. Боюсь ли я смерти? Слишком философский вопрос, на который я, конечно же, не отвечу, но боюсь ли я быть сбитой машиной – да. Тут однозначно да и ещё раз да. Я слишком хорошо знаю твою историю и мне слишком тяжело от осознания, что мы обе были в одном положении, но ты погасла, как свечка. Слишком моментально и быстро, никто толком и не успел узреть твоего огня. Сколько раз я ловила себя на мысли, что все произошедшее – это такая несправедливость, если бы ты только знала, то непременно ударила меня чем-то, потому что лучше остальных знала, как сильно я могу придавать значения случайным словам, действиям и даже людям. Последних было слишком много в моей жизни за столь короткий период. Они приходят и уходят, но чаще уходят и это режет душу. Когда-то так ушла ты и я до сих пор виню себя, что не остановила тебя и не вернула.        В последнее время я слишком плохо сплю. Я бы сказала, что я и не сплю вовсе. Изначально всё было даже неплохо: мне назначили весьма серьёзные таблетки, запретили нервничать и отправили в город на Неве. И все было вполне себе сносно, поскольку определённый эффект от препаратов был. Меня буквально вырубало, я проваливалась во тьму и, о, чуду, я высыпалась. Я отвратительно поднималась и не всегда к первой паре, но у меня выходило всё-таки себя растрясти. Как говорит В.:" Ты сильная, с таблетками что ли не справишься?". Когда-то так мне говорила ты, но последний раз это звучало очень и очень давно. Настолько давно, что у меня кровит сердце. Понятие силы у всех разное, моя сила однозначно не в физическом плане. Кто бы знал насколько я слабая, но кто, как не ты? Хотя, ты была ещё слабее, поэтому поднимать стулья на парту, после последнего урока – это то ещё сомнительное удовольствие для нас обеих. Если бы ты знала, как мне тебя не хватает, то ты бы с ума сошла. Я бы сказала все то, о чем молчала и о чем очень хотела тебе сказать. И я бы рассказала о том, как этот проклятый Питер, в который ты поступила, но не поехала, вымотал меня и как я хочу исчезнуть из этого города. — Найди меня. Это было что-то очень странное. Я никогда ещё не бывала в таких странных местах, каким чертом меня занесло в подвал? Но меня больше удивило то, что я видела перед собой. Зрение у меня не такое уж и плохое, но местами подводит, я фокусируюсь, но все плывёт. А ещё очень сильное ощущение, что меня огрели по голове чем-то тяжёлым: неприятная, местами жгущая боль по всему затылку, уходящая немного на лоб и темя. Если бы я верила в бога, то взмолилась, дабы головную боль убрали, но такое невозможно. Ни одной молитвы я не знаю. — Очень прошу, найди меня. Мое зрение становится очень четким, пожалуй, такого у меня в реальной жизни нет и не будет. И тут, как в песне, я наяву вижу то, что многим даже не снилось. Я вижу тебя, черт возьми, живую и совсем невредимую. — Что? Что ты сказала?— я часто моргаю, не веря своему счастью. Мне нужно убедиться, что ты – это ты, действительно ты. — Найди, меня, пожалуйста,— все звучит очень спокойно, совсем не требовательно. И я лишь слегка хмурюсь, пытаясь сообразить: как это найти? Я вижу вокруг очень странные стены. Они серые и совсем не приветливые. Мало того, что стены какие-то странные, они ещё и отпечатываются, если до них дотронуться. Нечто подобное было в моей жизни, в подвале. Самый обычный подвал, куда спускаешь всякие варенья, всякие огурцы и помидоры в уксусе. Провинциальная жизнь – она такая, интересная, хотя, столичная тоже мало чем отличается, не поверю, что в Питере нет домов с подвалами. Стены в том самом подвале были побелены и побелка всегда отпечатывалась, если к стене прижаться. В детстве я любила провести пальцем и потом что-то вывести на металической двери, а в более взрослом возрасте старалась не прикасаться вовсе. И вот такие стены у нас, в том месте где стоим друг напротив друга в каком-то полумраке. Но стены серые, причём нормально серые, а не грязно-белые, как в моем подвале. И это заставляет меня ещё раз нахмуриться. Вокруг куча коробок, ими заставлено все, поэтому до стен и не дотянуться. Я это замечаю спустя какое-то время, пытаясь сообразить, как головная боль завела меня сюда.        Деревянные коробки как-то странно стоят. В целом, само место безумно не подходящее для встречи. Я перевожу взгляд и совсем не понимаю, что тут можно забыть? Это ж какой-то корабельный трюм, не иначе, хоть я в таком месте ни разу не была и даже не знаю как оно выглядит, но все же, Есенин об этом писал. Серёжу ты любила, считая, что он гениален. Поэтому и сама начала писать стихи. И ты описала все в них, включая свою смерть. — Где мы?— пожалуй, мой вопрос был очень логичным и нужным. Как можно искать, если сам не знаешь где находишься,— Да и … как я тебя найду? Я совсем этого не понимала. У меня в глазах стояло утверждение о том, что ты умерла. Как же тебя искать? Но ты стояла передо мной абсолютно живая, такая, как и всегда: очень худая, бледная, с красной помадой на губах и своими крашеными рыжими волосами. Тебе все говорили о том, что ты с возрастом похожа на отца, тебе это не нравилось. Он бросил тебя с матерью и у него другая семья. И ты решила, что хочешь быть в мать, а у неё шикарнейшие волосы, которые буквально огнём горят. Вот ты и перекрасила свои светло-русые, почти пшеничные локоны в рыжий, который почти в красный уходит. Рыжий. Ненавижу этот цвет волос на девушках. Меня пробирает дрожь, когда вижу кого-то в метро и цвет волос, как у тебя. Это, наверное, неправильно, но меня воротит от рыжего, если этот рыжий на женских волосах. Но тебя я не могла ненавидеть, как вообще такое было бы возможно? Хотя, в последний год ты была чёрной. Чернее, чем мой натуральный цвет. Тебе шло, но я тебе не успела этого сказать.        — Я тебе скажу, как меня найти,— слабая улыбка, горящие глаза. Я понимаю, что должна помочь, иначе как я потом жить буду? Поэтому киваю. Но мне кажется, что ты все равно бы продолжила говорить, даже если бы я не поменялась в лице, не дала понять, что готова слушать,— Там все просто, на самом деле. Но тебе нужно не перепутать лево и право. Мой главный грех и головная боль. Это и правда важно в жизни, но я давно на это забила. Но я настраиваю себя на то, что ничего не напутаю и найду. Ведь, кто хочет тот всегда найдёт? — Тебе нужно будет уехать дальше, чем школа. Прямо, постоянно прямо, не сворачивая, за старый мост и прямо, пока не исчезнет пешеходная дорога,— начало было впечатляющим и я просто киваю, стараюсь запомнить маршрут,— Там будет большое поле, увидишь, но тебе туда не надо, прямо и только прямо. Потом будут ворота, вот тебе туда. Тебя встретят. Иди прямо, потом тебе нужно на правую сторону. Информации было так много, что мысленно я в ней пыталась. Лево-право, ворота, какие-то долготы и широты, как ты это вычислила, черт возьми, если в географии мы обе ноль? Сидели за одной партой и скатывали с одного источника эти мерзкие контурные карты. Цифры, направления, твою ж мать, кто ж тебя так спрятал, дорогая? — Там будет много коробок, но ты мою сразу найдёшь, она будет выше остальных, вот там меня прячут,— я вновь хмурюсь. Тут что-то вроде статьи сто двадцать седьмая, которую я как-то случайно запомнила с уголовного права и она сейчас всплыла. — Кто тебя прячет?— это уже меня начало волновать. Кому ты где дорогу перешла?— Почему я должна тебя искать? — Потому что только ты и найдёшь. Найди меня,— мне подумалось, что это как-то связано с тем, что я планировала уйти в ряды тех, кто служит закону, но мои планы несколько изменились. Конечно, эти планы были ещё со школы, а не общаемся мы с середины первого курса…. Все равно очень не логично. — Как тебя искать-то? Ты ведь умерла,— я в это верила, однако меня разуверила твоя улыбка и отрицательное мотание головой. — Нет же, меня прячут,— звучало это как-то … дико? Страшно?— Я не умерла.        Я смотрела на все, что творится перед моим глазами и не могла понять, как так вышло, что я тут? И почему я? Голова вновь дала о себе знать и я вынужденно потёрла виски. И только сейчас я поняла, что свет в этом самом подвале совсем не от каких-то ламп или светильников. Обычно, как я видела и помнила, свет, в таких местах, источала одинокая и, как правило, весьма хилая лампочка. Она очень сиротливо всегда висела и слабенько светила, тускло освещая помещение. В общем-то, именно из-за этого подвалы и пугали, ибо они были плохо освещены, а что творится в темноте? Все, что угодно, у кого на что фантазия способна. Боятся, как правило не темноты, а неизвестности, которая в ней. Поэтому, когда я не увидела ламп, меня кинуло в такой холод, какой возможен только на Невском в минус десять, около какого-нибудь моста. Ламп нет, висят факелы. И некоторые очень близко расположены к коробкам. К деревянным коробкам. По хорошему, чуть-чуть и можно поджечь коробку, которая находится в опасной близости от огня. Двадцать первый век и такой же год, а тебя держат в подвале, где вместо электрического освещения факелы? Я настолько ушла в своим мысли, настолько внимательно начала оглядывать все помещение, а ты вновь принялась называть мне те координаты, где тебя держат, что когда я вновь повернулась, стараясь понять какая из этих чертовых коробок самая высокая, то тебя уже не было. Ты растворилась? Исчезла?

— Ищи-ищи.

       Зелёные глаза, чёрные волосы по пояс и белые губы. Я помню только это при твоих последних месяцах жизни. Почему рыжий цвет волос? Куда ты делась? Как так быстро испарилась? Я прикрываю глаза, но открываю уже не там, где была. За окном темно, открыта форточка и оттуда дует неприятный ветер, слишком холодный для октября и даже для Питера. Я нашариваю телефон у подушки, он постоянно рядом, я ведь не собиралась спать. Только был вечер, а сейчас уже четыре двадцать. Я морщусь от странного и гулкого удара сердца. Оно бьется так, будто я из того самого подвала бежала и потом рухнула в собственную постель. На дисплее второе октября, четыре двадцать и куча оповещений из телеграмма. Меня вновь вырубило, будто ударили по голове. Последний раз на часах было примерно ноль-ноль семнадцать, восемнадцать? Может быть, даже и больше, но было точно не четыре утра. Я пустыми глазами смотрю на то, как потухает экран и как я вновь его включаю. Мне нужно искать, а я тут лежу. Но у меня такая тяжесть внутри, что встать я не могу. Я открываю чаты, где мне что-то черканули, но у меня нет ни силы, ни внимания на то, чтобы разобрать сообщения. Меня скашивает, буквально ломит в сон. Я понимаю, что мне нужно встать и что-то делать, меня ведь попросили о помощи, но я посто падаю во тьму, припоминая лишь то, что вновь голова раскалывается, будто что-то кровит, скатываясь по шее красной струей. Подо мной тьма, а во мне мысль, что нужно искать, искать тебя. И я падаю куда-то, хоть и не понимаю происходящего, но несусь на дно, а когда касаюсь его, то распахиваю глаза. За окном серость, привычная питерская серость, а на телефоне одиннадцать десять. Я помню урывками то, что было и совсем не помню, как меня так растащило, что я еле встаю. Суббота не задалась. Ощущение, что я пила, но я не пью уже месяц, нельзя мешать алкоголь с таблетками. Мне так паршиво, что даже завтракать лень, а надо, но это странное состояние меня буквально губит, будто намеренно обратно ведёт в кровать.        Чай с молоком никто в моем окружении не понимает, а я люблю. Если на дно кружки положить две или две с половиной чайной ложки сахара, залить чёрный турецкий чай с клубникой кипятком и добавить молоко – лучше этого ничего не будет. По крайней мере для меня. Чай выходит слишком крепким, благодаря моему отсутствию в этом мире. Я как бы на кухне, но как бы и нет. Я кручу мысли, дёргая чайный пакетик, пытаясь сообразить, как выстроить день. Но мыслительная деятельность разворачивается, как упёртая лошадь, и идёт туда, куда ей надо. И я вновь ощущаю тот странный подвал и кучу коробок, а в голове всего одна фраза:" Найди меня". Я пытаюсь понять, что за место и где прячут тебя. Кто знает, может быть и правда прячут? Нервная усмешка вылетает сама по себе, таким темпом мы до психиатра будем гулять, а не вокруг дома по вечерам. Хотя, он мне точно не помешает.        Маленький город – это когда ты можешь обойти всё и всех за час-полтора. Наш город, который родной, а не который тот, в котором живем, он маленький. Компактный, маленький и даже милый, наверное. Я не могу сказать, что знаю каждый закоулок, но знаю родное место достаточно неплохо. И я отчаянно пытаюсь понять: что за маршрут? С одной стороны, стоило проснуться и забыть все то, что донимало ночью, но, с другой стороны, я не смогу. Это всколыхнуло меня, пожалуй, сильнее, чем что либо. И я минут десять сижу с кружкой в руках, пытаясь понять, пока в голове не щёлкает. Пазл сходится и я невольно понимаю, что место – это кладбище. Новое кладбище, где куча секторов и направлений, в которых легко запутаться, а то поле, о котором шла речь – это старое кладбище, которое и правда в поле, а не на той глиняной местности, где новое, с воротами и даже смотрителем. Даже если знаешь где лево и право, то все равно можешь ходить кругами и и не достичь цели, все там как-то не слава богу, поэтому там и есть смотритель. А коробка. Коробка – это гроб, в котором тебя прячут. Деревянная коробка с крышкой на замке. И она выше остальных, потому что памятник установили как бы на небольшой возвышенности. И установили его совсем недавно, расписав могилу твоими стихами. Мне М. сказала утром.        Говорят, что человек ощущает, когда приходит его конец. По рассказам, ты ощущала. Я виню себя по сей день, что не смогла быть рядом, когда должна была. Виню и корю. Ставлю свечки, потому что мне сказали, что если я не могу приехать на могилу, то должна поставить хотя бы свечку. И я надеюсь, что тебе там становится немного лучше. Я выхожу из костёла имени Святой Екатерины Александрийской, который на Невском, который очень красивый. Я атеист и не верю в бога, но читаю много про религию, причём про всякую. И если было бы можно, то я помолилась бы всем богам за то, чтобы тебе стало лучше, чтобы тебя не прятали в коробке.