В аду

Он, кажется, умер просто потому, что думал, будто его не любят. Так иногда случается — сознание закручивает в вихре заблуждений, иллюзии вплетаются в реальность, ложь становится правдой… Или же это тоже часть извращённого калейдоскопа, не имеющего ничего общего с действительностью. В любом случае сейчас он был мёртв и проживал свою жизнь после смерти, ловя себя на мысли, что это слабо отличается от прошлого их мира. Может, тот был лишь неудачным стартом, и теперь жизнь за жизнью он будет копить воспоминания, старясь стать хоть немного мудрее. Они делают вид при случайной встрече, что совсем не знакомы друг с другом. Виллем носит бутоньерку с чёрной немофилой и всё ещё курит. В его чаше терпения не вода, а прогретый бензин. Виллем чертовски похож на себя и абсолютно точно не существует. Джереми с досадой сжимает губы, реальный и чувствующий в отличие от своего некогда лучшего друга. Они тогда не договорили и теперь уже никогда не договорят. Гораздо быстрее можно узнать ответ, если задать вопрос, но Джереми до сих пор не решается. Они часто сталкиваются и всё равно проходят мимо, только Фрейзер долго тоскливо смотрит ему в удаляющуюся спину, не решаясь окликнуть. Джереми помнит себя в прошлой жизни — до смешного импульсивный и смелый он всегда робел, когда нужно было произнести прелюдию к трём заветным словам. Ему становилось по-настоящему страшно, когда он представлял, что может не услышать на них ответ. В жизни Виллема, той, которая осталась по ту сторону воображаемого горизонта событий, было две проблемы — гвозди и Джереми, и последняя, пожалуй, была намного хуже. Вероятно, он прекрасно его помнил. Ещё более вероятно, что намеренно делал вид, будто это не так. В конце концов между ними было почти всё, кроме самого главного, и это не то, за что прощают людей. Виллем умел решать любые проблемы и предпочитал исходы гипотетическим ответвлениям мыслей, и то единственное, что не удалось довести до конца, продолжало пытаться заглянуть ему своими зелёными глазами прямо в отсутствие души. Если слишком долго вглядываться в бездну… Нет, бездна не будет вглядываться в ответ. Вот, что действительно страшно. Джереми знал это наверняка, продолжая ловить абсолютно безразличный взгляд серо-голубых глаз, которые помнил даже слишком чётко. Он мог бы нарисовать их вслепую, если бы вообще умел это делать. Теперь, когда у него была новая маленькая вечность, он мог бы научиться и писать кучу странных портретов с человеком, с которым теперь не решается заговорить, но… Одной прожитой жизни мало, чтобы сделаться действительно мудрее. Джереми продолжал драматизировать и с лёгкой спокойной улыбкой отмечал, что ему это просто нравится. Есть же в мире адреналиновые наркоманы, любящие пощекотать себе нервишки. Нервная система Джереми умирала, заходясь в неконтролируемом смехе и болезненных конвульсиях от бесконечной щекотки. Они сталкиваются даже слишком часто, и вьются, будто мотыльки у горящего во тьме фонаря. В глубине души Джереми знает, что Виллем на него внимательно смотрит и всё помнит. Он всё ещё ждёт, когда Фрейзер сам нарушит эту тишину между ними, потому что теперь его очередь. В той другой жизни, что осталась позади, знакомство инициировал Виллем. Теперь же он просто ждал ответного хода, вдумчиво и терпеливо, как всегда умел. Меньше всего хотелось верить, что ему действительно всё равно, как он и говорил. Если это так, то Джереми точно в аду — бесконечное число раз видеть самого важного для себя человека и значить для него не больше, чем ничего. Джереми раздражает, что его некогда лучший друг делает вид, будто ничего никогда не происходило. Хочется закричать, что ни черта не в порядке, ударить и ещё раз наорать. Но он только выдыхает беспомощно и злобно, понимая, что кричать на Виллема бесполезно. Янсзон тоже это понимает и многозначительно (безразлично?) молчит, вновь проходя мимо и плывя сквозь толпу таких же заново оживших людей, продолжающих из раза в раз повторять собственные ошибки, приведшие их сюда. Требуется много времени, чтобы осознать, что хуже уже не станет — всё равно самое плохое уже произошло. Они оба здесь, бесконечно сталкивающиеся и проходящие мимо, и от этого тошнит, будто они застряли на сломанной карусели, не первый час не сбавляющей ход. Джереми ловит Виллема за руку, в последний момент пугаясь, что не почувствует ничего, и что все эти дни — всего лишь затяжной кошмар всё ещё умирающего мозга. — Привет, — спокойно оборачивается Виллем, не вырывая холодной, но вполне настоящей руки. Даже приветствие выдавить из себя сложно, и тело само решает, как быть, сгребая некогда лучшего друга в объятья. Он совсем не сопротивляется, но и не прижимает к себе в ответ, как делал когда-то давно. — От твоих знакомых не стоит ждать ничего хорошего, — Виллем выдыхает дым. Они вновь сидят на набережной, очень похожей на ту, что была в прошлой их жизни. Даже река не объята адским пламенем, и из воды не лезут демоны, чтобы устраивать бесконечные пытки. Как-то даже грустно, что загробная жизнь такая обычная. Тем страшнее порой её проживать. — Ты тоже мой знакомый, — Джем пожимает плечами. За весь их недолгий обмен любезностями Виллем не проронил ни намёка на то, что помнит их прошлую жизнь, или что хотел бы её обсудить или узнать. Словно его действительно здесь нет, или он на самом деле забыл свои собственные воспоминания, потому что верил, что они не принадлежали ему. Не только Джереми был обманут сам собою. Янсзон лишь бесцветно усмехается и тушит окурок. Малейшей искры на его пальцах хватило бы, чтобы содержимое чаши терпения вспыхнуло тем самым адским огнём, с которым Джереми всё никак не доиграется. Лучше бы он сгорел. — Я не хочу, чтобы мы опять были незнакомцами, — наконец-то собирается с мыслями Джереми. Это даётся ему тяжело, словно все его мысли в прошлом, и только он — здесь и сейчас, отделённый от них невидимой, но непреодолимой стеной. — Я тебя помню, — спокойно констатирует Виллем. От этого пробегают мурашки по спине, и вспоминается что-то холодное и пугающее — может, то самое ощущение смерти. — Я так и думал, — он невесело усмехается, потому что горло сдавило невидимой рукой ужаса. Значит и правда не хотел с ним говорить, до последнего оттягивая неизбежное. Как сам Джереми в их прошлой жизни. Взгляд у некогда лучшего друга всё такой же равнодушный, как почти всё время, что он помнит. Стабильность не успокаивает и режет скальпелем без анестезии — сначала не чувствуешь, а потом становится очень больно. — Тебе не кажется, что мы зашли слишком далеко, чтобы сейчас от всего отказываться? — спустя вечность спрашивает Янсзон. Он смотрит на другой берег реки, словно не хочет видеть смену выражений лица Джереми или представляет, что его попросту нет. — Да, думаю, да, — сбивчиво отвечает Джереми и берёт друга за руку. Теперь или всё ещё, но друга. Виллем осторожно накрывает его руку своей и пронзительно молчит, захлопывая крышку их гроба. Джереми сам не знает, сколько вечностей ему нужно, чтобы сказать то, что он должен сказать. Я люблю тебя… И надеюсь, что это чувство ещё взаимно.