Лишь утро

Проснуться было плохой идеей. Шум машин за окном, холод сквозняка, мягкость постельного белья. Как резко обостряются чувства после пробуждения. Этими ощущениями можно действительно насладиться, но зачастую они угасают ещё до того как человек их замечает. Потом они становятся нормальными, тошнотворно обыденными. Он просыпался под них много раз, сколько — никто не возьмётся сосчитать, но этого количества хватило чтобы научиться брать всё от первого мгновения, ещё до появления мыслей. А первые мысли все чаще становились первой дозой утреннего яда. «Я ненавижу тебя.», «я снова здесь», «зачем я проснулся» и уже без знака вопроса. Он мечтал бы умереть во сне и никогда больше не просыпаться. Надо открыть глаза, но он ещё немного помедлит. Возможно от усталости, возможно в надежде что все это ещё сон, и вот сейчас он проснётся по настоящему и все будет хорошо. Сколько он проспал? Час, может четыре, может девять или даже пятнадцать? Во сколько он лёг спать? Сколько сейчас? Слишком много вопросов, слишком неважных и сложных для человека еле вспоминающего свое имя. Светает. Девять утра. Декабрь. Снег за окном. Книга. Недоеденные роллы. Воспоминания резко всплывают перед глазами, прокручиваются вчерашним днем, заполняют пропуски и дают ответы. Четыре с половиной часа сна — тоже много, но Билл не выспался. А чего следовало ожидать — не встанет же его организм по будильнику в семь, два часа сна за последние три дня все-таки добили его. Значит, школа сегодня отменяется. Значит, можно ещё поспать. Глаза сами закрываются, но вибрация телефона не даёт вернуть недоспанные часы. Уилл… Братишка, ну зачем же ты звонишь в такую рань. Хотя, беспокоится наверное. Последний месяц он с тревогой наблюдал за тем, как Билл убивает себя. «Слишком ленив для суицида». Но не спать сутками, не есть неделями, курить по две с лишним пачки в день, не сродни ли это перерезанным венам? Ответить труднее, но лучше чем игнорировать. -Привет, ты где? -голос обеспокоен. -Отсыпаюсь. Голос низкий, хриплый. Грубый. Интонация отсутствует. Ему он не нравится. У Уилла он мягкий, очень мелодичный. Красивый. -Это очень хорошо, не буду теле мешать! Глупое подобие разговора. Очень емкое, но вновь добившее какие то чувства парня. 17 лет — много, мало? Он не должен быть слабым в таком возрасте. Мысли снова уносятся вдаль, вглубину, громко раздаются в ушах и тихо терзают изнутри. Ненавидеть себя сложно. Уилл… Он явно был занят и ужасно спешил, но нашёл время и силы на брата-неудачника. Даже был рад за него. Разве можно так жестоко испытывать своего брата, заставлять волноваться, тратить время, радоваться? Всего недели две назад Билл бы с вернулся и заплакал. Сначала тихо, потом громко. А сейчас он пустыми глазами смотрел на обои. Стена мало его интересовала, орнамент и цвет бесили, он ненавидел их всем сердцем как и все в этой квартире. Сколько прошло времени с последней уборки? Билл не ручался бы, что на кухне нет крыс. Он не в силах даже встать с кровати. Школа — рисовать крестики в тетради на последней парте. Он не знает, делал ли уроки, двойка тоже положительная оценка. Единственное что давалось — математика. Алгебра и геометрия всегда были его стихией, он не учил их, но понимал настолько глубоко, что это и не требовалось. Но сейчас и на них но полностью забил. Ещё один повод ненавидеть себя. Злиться. Хотелось бы встать и разбить кулаки о стену, но сейчас и без этого неимоверно плохо. Уже не хуево, не хреново, не ужасно, не отвратительно. Обычное «плохо» стало описанием его жизни, обобщающим всё происходящее. Плевать. Он берет с тумбочки зажигалку и достаёт сигарету из пачки. Предпоследнюю. Про себя решает что последнюю оставит на потом, чтобы не вставать когда захочется. Он заранее знает, насколько для него это будет сложно. Колесо несколько раз проходит по кремнию, прежде чем высекает хорошую искру. Затяжка, еще одна. Глухой характерный кашель. Пепел будет стряхнут на пол, прямо на ковровое покрытие. Билл тайно надеется что сгорит здесь. Потушенный о запястье окурок он бросил в тумбочку. В худшие времена он достаёт из них последний табак. Рука болит от ещё не заживших, глубоких, рассекающих почти до вены порезов и пересекающих их мелких царапин. Ожоги выглядят ещё хуже. Билл морщится от этого зрелища. Он натягивает рукава и вжимается в кровать. Холодно, но кого это волнует. Глаза закрываются. Ещё немного сна пойдёт ему на пользу. И хочется навредить себе больше, но что то внутри сдерживает порывы ненависти, заставляет заснуть. Билл не знает, когда оборвались его мысли, когда поток не особо связанных слов превратился в тревожный сон. Он ненавидит сны, они дают надежду. Надежду жить иначе. Возможно хуже, но иначе. Он был бы готов на все, чтобы изменить свой мир. Стать человеком, а не сгустком боли и табака. Сон показывает, на что был бы способен Билл, если бы сейчас встал и что то сделал. Но встать сложно, ненависть и злость переполняют, мысли путаются, а грудь разрывается от нехватки воздуха. Страх останавливает. Он ненавидит спать, ведь скорее всего проснётся. Снова здесь. Опять. И это не изменить.