Шкатулки

В жизни Танатоса все разложено по полкам. Стая бабочек на лезвии косы, плавный ход ладьи, смешливый Гермес и безумная окровавленная ухмылка Ареса — это полка «работа». Отстраненный, но опекающий его Харон, сонный Гипнос и всегда спокойная Никта отправляются на полку «семья». После недолгих размышлений Танатос закидывает туда и маленькое быстроногое нечто, регулярно поджигающее все ковры в доме. И, кстати, «Дом». На этой полке долгие прогулки вдоль Стикса, побеги в Элизиум в компании брата, задушевные разговоры с Мегерой в комнате отдыха. И еще что-то, задвинутое в самый дальний угол. Что-то, чему нет названия. Танатос впервые замечает это за собой, когда отчитывается о первой в жизни ошибке. — Мой лорд, я пытался объяснить ему, что это неправильно, что смерть неизбежна, но этот Геракл непреклонен. — Упрямое Зевсово семя, — хмурится Аид. Танатос вглядывается в каждую тень на его лице, пытаясь понять, на кого именно направлено его недовольство. Руки, расслабленно лежащие на столе, при упоминании имени Зевса как всегда сжимаются в кулаки. Эти руки могут сломать его пополам, как куклу (ну или могли бы, не будь он хтоническим богом), но Танатос представляет другое. Как они вытряхивают его из одежды и укладывают прямо на стопки документов. Как сильные мускулистое тело наваливается сверху, как Танатос раскрывается навстречу горячим пальцам. Это обжигающая фантазия и до дрожи отчетливая. Кажется, он даже может почувствовать дыхание Владыки на своей шее. —Случается такое. — Аид задумчиво поглаживает подбородок, и Танатос с трудом сдерживает дрожь. — Душа царицы Алкесты в любом случае отойдет Дому. Сейчас или через двадцать лет — неважно. Ты хорошо поработал. Отдыхай. Танатос прикусывает губу — тело совсем не хочет отдыха — и торопливо исчезает. В его покоях темно и тихо. Танатос стягивает одежду, ложится на кровать и разводит ноги. Искать масло нет времени, но пальцы и без него входят легко — это не первый, не второй и даже не десятый раз, когда он удовлетворяет себя сам. Но первый раз, когда возбуждение направлено на кого-то конкретного. Танатос водит рукой по налившемуся члену, поглаживает головку, отгоняя мысли о чужих, мозолистых от пера пальцах. О таком не фантазируют. И даже не думают. Вот это его угораздило. Гипносу опять устраивают разнос. За то, что собрал огромную очередь перед купальней, за то, что забыл в комнате отдыха список за прошлый месяц, и его пожевал Цербер, за то, что он такой Гипнос. — Хотелось бы мне, чтобы ты хоть в чем-то был похож на своего брата! Глубокий мощный голос Владыки прокатывается по всему Дому. Танатос слышит его со своей любимого балкона над рекой Стикс. Он всегда был падок на похвалу. Когда ты просто радуешься, что твою работу ценят по достоинству, это ведь не гордыня, нет? Но сейчас все внутри будто переворачивается и дрожит, внизу живота печет и тянет. Он любит Гипноса и не хочет, чтобы тот потерял работу. Но чтобы он был похож на него — тоже не хочет. По крайней мере, не для Владыки. — Следи за лицом, — советует ему подсознание почему-то голосом Мегеры. — Смотришь на него, как влюбленная девка. Хочешь, чтобы он догадался? Танатос сам не знает, хочет он или нет. И это раздражает. Он не любит чего-то не понимать. — Дитя. Ты ищешь близости с ним? Никта еще более прямолинейна, чем его внутренняя Мегера, и обычно Танатос это ценит, но сейчас ему просто нечего сказать. А лгать матери или даже чего-то недоговаривать он не может, поэтому просто молчит. Никта гладит его по щеке. Ее ладонь гладкая и прохладная от колец. — В твоем желании нет ничего дурного или непочтительного. Но, боюсь, в его сердце только царица Персефона. Не нашлось места даже для собственного сына. Маленький Загрей вертится у нее на коленях, рассказывает на своем детском языке какие-то важные вещи, тянет пухлые ручонки к Танатосу. — Ан! Ашадка! Танатос послушно склоняется перед своим принцем и позволяет потянуть за длинные волосы. Царицу Персефону он помнит смутно. После того как она сбежала, Владыка приказал убрать семейный портрет и запретил упоминать ее имя. Но память Танатоса хранит мягкую улыбку, пятна травы на светлом подоле платья и вкус почти настоящих гранатов из почти настоящего сада. И еще то, как перед побегом она сказала, что любить мертвых нельзя. Обычно Танатос появляется, когда все уже кончено, но сегодня он делает исключение. Этот богатый патриций через минут умрет в объятьях юного любовника от разрыва сердца, но сейчас им хорошо. Пожилой мужчина с рыхлым телом и отвисшим животом напоминает Владыку Аида так же, как накрашенный белокурый юноша, устроившийся между его ног — самого Танатоса. И все же Танатос внимательно смотрит, как блестящие красные губы накрывают вялый член. Ничего сложного, он тоже так сможет. Этим вечером он нарушает еще один им самим же установленный принцип — не брать подношений. Впрочем, те свитки из личной коллекции патриция ему никто и не предлагал, так что тут все в порядке. Дома он внимательно рассматривает каждое изображение. Точно сможет. — Дай мне ключи от его покоев, — требует Танатос. Можно просто взять ключи и положить обратно, Гипнос даже не пошевелится, но он не может так поступить с братом. Владыка отправился в Элизиум — что-то произошло на Арене, наверняка Тесей опять сцепился с какой-то важной тенью. Танатосу это не важно. Важно другое — до Элизиума путь неблизкий, да и Харон не любит торопиться, а значит, времени много. — Ты с ума сошел, — почти восхищенно шепчет Гипнос и Танатос впервые задумается, как много видит и понимает он. — А Ахиллес? — Усыпи его. И покажи какой-нибудь приятный сон. Танатос вообще не видит смысла в этой вахте. Надо быть бессмертным, чтобы сунуться без приглашения в покои Владыки. Ну, или воплощением Смерти. Каждый обитатель Дома пытается внести в свои апартаменты нотку индивидуальности. У Гипноса есть мозаика с маками, спальню Никты украшает звездное небо, у Загрея висит плакат с Афродитой, даже Ахиллес заказал подрядчику огромный фонтан. Но спальня Владыки удивительно напоминает апартаменты, отведенные для особо важных гостей — богато обставленные и удивительно никакие. Здесь явно не бывает ни мужчин, ни женщин, а единственный отпечаток личности хозяина — запылившийся портер на прикроватном столике. Танатос проходится туда-сюда, открывает шкаф, проводит рукой по стопке одинаковых мантий, вытаскивает одну и зарывается в нее лицом. Это все, чего он хочет — просто постоять, вдыхая запах, пока никто не видит. Ничего низкого или грязного. Он едва не произносит это вслух, когда оборачивается на скрип двери и смотрит в спокойные глаза Владыки. Для такого массивного мужчины у него на удивление тихая походка. Мантия падает из рук Танатоса. Лицо заливает краска, сердце колотится быстро-быстро, а в голове крутится одна мысль: Гипнос и так на плохом счету, и надо сказать, что он украл ключи, украл ключи, украл ключи. Аид не спрашивает про ключи. Аид спрашивает: — Кем ты хочешь быть при мне, мальчик? Танатос шумно втягивает воздух, жар прошивает все его тело, бьет в голову, дотягивается до самых пальцев. — Всем, — отвечает он. С каждым годом работы все больше и больше. Войны и эпидемии, заморозки и голод — Арес и Деметра не щадят смертных, а Аполлон справляется не со всеми болезнями. Толпа теней перед вратами в Подземный мир становится все длиннее, а стопка прошений и жалоб на столе Владыки — все выше. Попытка привлечь подросшего Загрея к работе с документами закончилась очередной бурной ссорой. Он не ленивый и не глупый — просто это не его. Каждую последнюю пятницу месяца Танатос приходит в знакомую спальню, раздевается и ложится на кровать. Он не двигается и не прикасается к себе — Владыка предпочитает все делать сам. Сексом он занимается так же, как расправляется с неугодными душами — властно и резко. Не ждет, пока тело Танатоса начнет испытывать интерес к происходящему, а сразу вколачивается между ягодиц, каждым толчком задевая простату. У него узкие твердые губы и большой член, принимать его в себя действительно больно, но Танатос знает — отними у него это, и он не сможет дышать. Он тяжело дышит, смаргивая слезы, и почти давится криком, когда Владыка изливается в него, до синяков впиваясь пальцами в бедра. По коже рассыпаются колкие искры, в голове блаженная пустота, а на душе легко и спокойно. Когда все заканчивается, он позволяет себе полежать еще немного, восстанавливая дыхание, а потом одевается, кланяется и исчезает. Его не гонят, просто Танатос не любит выходить за собой же обозначенную черту. Свою вторую ошибку он совершает, когда позволяет Сизифу надеть на него цепи. Танатос не склонен к подобному безрассудству, просто он представить не может, что простой человек осмелится взять в плен бога. Он ждет Ареса или кого-то из сестер, но Владыка приходит за ним лично. Выбивает дверь, наматывает на руку проклятые цепи, причинившие Танатосу столько мучений, и одним рывком выдирает их из стены. Темница наполняется тяжелым злым молчанием. Танатос сидит на полу среди каменных обломков и не решается поднять голову и заглянуть в лицо своему спасителю. Чтобы его найти, наверняка потребовалось обращаться к Зевсу, а потом еще подниматься на поверхность. — У тебя отнялись ноги или язык? — сухо спрашивает Аид. — Или все сразу? — Я могу продолжить работу, — глухо отвечает Танатос. Души зовут своего проводника, но их не так много — наверное, Гермес стал еще быстрее. Или чутье Танатоса притупилось. — Сперва объяснись, — приказывает Аид, и Танатос не может считать его настроение. Так много намешано в его голосе: злость, удивление, досада, разочарование. От последнего хочется плакать. Как и от признания, которое вынужден сделать Танатос. — Он усомнился, что цепи способны удержать бога. И я… — Он сглатывает сухим горлом и через силу произносит: — Потерял самообладание. — Одно слово какого-то червяка! Одно слово — и ты дал посадить тебя на цепь, как послушная собака? — голос Аида гремит, каждое слово отдается в груди болью. — Мне следовало оставить тебя здесь! Танатос все-таки поднимает глаза. — Я глубоко сожалею. — Не извиняйся, — неожиданно спокойно отвечает Владыка. — За эту глупость ты будешь наказан. Танатос быстро кивает. Он готов просидеть здесь еще год, да хоть сотню лет, если понадобится, только бы загладить свою вину. — Отправляйся за душами, — приказывает Владыка. — И не забудь показаться своей несчастной матери, когда вернешься в Дом. Вечером зайдешь ко мне. Первым делом Танатос бросается на поиски Сизифа. Он приводит к Стиксу все души до единой, но чувство вины никуда не исчезает. Наоборот, оно растет и ширится, когда Танатос видит заплаканные глаза Гипноса, а обычно сдержанная Никта покрывает его лицо быстрыми поцелуями. Сколько горя он причинил — и зачем, ради чего? Владыка прав. Когда гаснет последняя свеча, Танатос входит в его спальню с прямой спиной и щеками, горящими то ли от поцелуев Никты, то ли от собственных злых мыслей. Весь вечер он проводит в мыслях, какое именно его ждет наказание. Любимый вариант Владыки «сбросить в Тартар» он отметает сходу — это для непокорных теней вроде Орфея, а Танатос — бог смерти. Единственный, другого взять неоткуда. Владыка сидит в кресле, одетый в домашнюю тунику. Вид у него не такой грозный, как в темнице, а скорее усталый и недовольный. Танатос выходит в центр в комнаты и почтительно опускает голову. — Ты оценил списки? — буднично спрашивает Аид. — Доволен тем, к чему привела твоя гордыня? — Да, — просто отвечает Танатос. Списки умерших и правда были внушительные — Гермес, наверное, вообще не спал. — Мне очень жаль. Ничего, он придумает, как перед ним извиниться. Потом. — Думаешь, мне, Никте или Харону есть дело до твоих сожалений? — хмурится Аид. — Если ведешь себя, как ребенок — я буду обращаться с тобой, как с ребенком. Танатос только сейчас обращает внимание на то, что лежит на прикроватном столике. Плеть вроде той, которой пользуется Мегера, как бы даже не она самая. Кровь бросается ему в лицо. Никта никогда его не била. Даже когда он решил покататься на ладье Харона, и течение унесло ее в Асфадель. Даже когда они с Гипносом без спросу поднялись в Элизиум, переполошив весь Дом. Ее резкие слова всегда были страшнее, Танатос боится их до сих пор, а боли не боится совсем. И все же это неприятно. Унизительно. Он предпочел бы Тартар. — Почему не фурии, это же их работа? — Разумеется, он не собирается требовать у Владыки объяснений — эта фраза вырывается сама собой, то ли от шока, то ли от неожиданности. — Благодарю, что напомнил, — с усмешкой отвечает Владыка. — Только твоя подружка по детским играм наверняка откажется, а две остальные… Да ты и сам знаешь. Танатос знает, да. Алекто и Тисифоне не известно, что такое самоконтроль, Танатос не раз видел, как они за долю секунды превращали человека в кровавое месиво. — Мне здесь не нужен увечный бог смерти, — подтверждает его догадку Владыка. — Хватит и того, что он, кажется, где-то обронил мозги. — Понимаю, — осторожно отвечает Танатос. Владыка берет в руки плеть и коротко кивает в сторону кровати. — Если понимаешь, то раздевайся. Полностью. И ложись лицом вниз. Руки почти не трясутся. Танатос расстегивает и кладет на пол браслеты и оплечье, снимает тунику и стягивает штаны. Поносит пару дней закрытую одежду, ничего страшного. Главное — никто не узнает, что здесь произошло. До кровати всего четыре шага, но они даются ему с трудом, к телу будто привязали груз. Он вытягивается на покрывале, ощущая пристальный взгляд Владыки, прилипший к лопаткам. Танатос понимает, что сейчас произойдет, это не доставляет ему удовольствия, и от этого немного легче. У лица оказывается кусок какой-то плотной ткани, свернутый в несколько раз. — Это можешь кусать, — слышит Танатос, — чтобы не прикусить язык. Первый раз Владыка бьет несильно, будто на пробу. Танатос слегка вздрагивает, цепляясь за простыню. Он понимает, что это всего лишь начало, вряд ли его наказание будет символическим. И он не ошибается — в следующий раз плеть жалит в полную силу, рассекая кожу между лопаток. Танатос зарывается лицом в подушку, на глазах выступают слезы, но следующий удар он встречает молчанием. Кляп приходится как нельзя кстати. Танатос хорошо знает, что за пределами спальни не слышно ни звука, иначе об их отношениях уже знал бы весь Дом, но он полон решимости принять свое наказание так, как положено. И все же четвертый удар чуть не вырывает у него крик — плеть ложится поверх свежей раны, кровь бежит еще быстрее. Где-то над головой с досадой хмыкает Владыка. Вряд ли он когда-нибудь брался за плеть, несмотря на постоянные обещания выпороть сына. Танатосу хочется сказать ему, что все в порядке, но не уверен, что ему сейчас можно разговаривать. Удары сыплются один за другим, перерывы становятся все короче, а боль превращается в полыхающий на коже пожар — наверное, так чувствуют себя души, обреченные вечно тонуть в Флегетоне. Владыка больше не повторяет свою ошибку, но не сдерживается и не пытается щадить или, наоборот, вырвать у него какую-то реакцию. В его монотонных скупых движениях не ощущается никаких эмоций. Очень скоро на спине не остается живого места. Когда плеть особенно сильно впивается в тело, Танатос все же позволяет себе тихий, на грани слышимости стон. В перерывах между ними он полностью сосредотачивается на том, чтобы просто дышать, и почти пропускает момент, когда боль прекращается. — Все, — коротко бросает Владыка. Танатос возится, пытаясь подняться, и не знает, что сделать — поблагодарить за урок, извиниться, что залил все кровью, или вообще промолчать. Одно он понимает четко: перенестись в свои покои не выйдет, придется добираться так. Тяжелая рука ложится на затылок и мягко толкает обратно. — Какого Тартара? — раздраженно гремит Аид. — Хочешь где-нибудь свалиться на радость теням? — Простите, — шепчет Танатос. Матрас слегка проседает, когда он вытягивается на второй половине кровати. Танатос задерживает дыхание. Они никогда не спали вместе в прямом смысле слова. — Ты вообще понимаешь, за что получил сейчас? — спрашивает Владыка у стены. Танатос осторожно поворачивается на бок. — Да. Я обещаю заботиться о собственной безопасности и не создавать проблем Дому. Двигаться приходится осторожно — тело все еще болит. Кажется, закрытую одежду придется носить не несколько дней, а больше. Владыка смотрит на него с тем нечитаемым выражением, которое Танатос уже видел в камере. — Мир живых забрал самую важную женщину в моей жизни, — медленно произносит он, обращаясь все к той же стене. — Так уж изволь. Танатос ощущает, как шевелятся его губы. — Если ты сейчас что-нибудь скажешь, я и правда выкину тебя в Тартар, — угрожающе наклоняет голову Владыка. Танатос засыпает с улыбкой на лице.