Говорят, на языке цветов яблони – символ вечной любви

      Каждый глоток кислорода дается с усилием, легкие не то, что горят – пылают, а вдохи получается делать только короткие, свистящие, процеженные сквозь зубы, чтобы не спровоцировать еще один приступ кашля. Получается ожидаемо не очень.       Я сижу на полу университетского туалета и чувствую, как ноги уже немеют от холодного кафеля, воняющего хлором, немного мочой и хрен пойми, чем ещё. Хрен, кстати, тут тоже есть – нарисован на двери кабинки чуть ниже ручки. Как раз напротив моих глаз. Ну, привет. На гиперболистично огромной головке неизвестный шутник еще и подмигивающую улыбочку оставил. Спасибо, действительно весело. Если бы буквально не умирала от неразделенной любви, обязательно посмеялась бы. Но во во всем виноваты эти чертовы яблони.       Истории о соулмейтах – основа нашего мира. Их воспевают античные мастера, изучают дети в школе, а уличные художники делают граффити в виде сцепленных рук. Ебаный ванильный бред. Конечно, очень круто романтизировать энергетическую привязанность к другому человеку, от которой зависит твоя, мать ее жизнь, когда это всё взаимно. О невзаимных случаях историй почему-то мало. Ну да, их носители ведь долго не живут.       Когда мне было пять, я мечтала, что мы будем как в диснеевских мультиках: я – отважная принцесса, он – принц, самый красивый и добрый, а одинаковые линии на запястьях – доказательство нашей вечной любви. В восемь я представляла, сколько собак мы заведем и поместятся ли они на кровати разом. В пятнадцать – рисовала тонкие линии ручкой на коже. Белые манжеты на рубашках вечно все в синих подтеках. В семнадцать я встречалась с одноклассником и гадала, проявятся ли через год одинаковые татуировки. Ведь если он – моя судьба, это должно ощущаться как-то? Единение душ и все дела.       Ощущалось никак. У него были по-дурацки маленькие уши, ужасный почерк и привычка игнорировать запятые. А еще он всегда чавкал, когда ел. Мерзотно как-то. Когда на утро восемнадцатилетия я проснулась с девственно-чистой кожей, если честно, почти не расстроилась.       И вот, мне двадцать, я сижу на полу и впитываю в себя ароматы уборной. А ещё у меня на колготках стрелка расползлась. Я ее зачем-то сначала оглаживаю по краям, потом подцепляю ногтем тонкие поперечные нити и начинаю обрывать. Одну за другой. Стрелка расширяется, трансформируется в заметную такую дырень и уползает куда-то за сапог. Поздравляем, вы разблокировали костюм потрепанной шлюхи. Надеюсь, в отличие от рыбы, у шлюх бывает вторая свежесть*. Ну да ладно, с этим тоже хрен. А вот капли крови на кафеле – уже проблема. «Лучше бы это, был, блять, туберкулез.», –мелькает на задворках сознания. Но виновники торжества тоже здесь. Тонкие белые лепестки, измазанные тревожным алым, прилипшие к влажным кровяным пятнам. Отвергнутые моим организмом, выкашлянные, выблеванные, изломанные. Но всё равно до боли… красивые. Настолько тонкие, что почти прозрачные, и можно пересчитать все прожилки даже не смотря через свет. А края трогательно завернутые, розоватые. Покрытые нежным бархатным пушком. Кажется, тронешь – рассыпятся. Такие хрупкие.       Эта красота растет во мне с каждым днём, душит шелестом яблоневых садов, складывает пополам, заставляя в ободок унитаза вжиматься до побеления суставов. Моя собственная цветочная агония под аккомпанемент истошного кашля. Говорят, на языке цветов яблони – символ вечной любви.