Шрамы

Во сне Баки Барнса праздник всепрощения, завершающийся задуванием такого количества свеч, скольких жертв кровь на их руках. Во сне Баки всё то, чего бы он так хотел. Утоление, возмездие, развеивание праха — отрада искалеченной душе. Его сон в последний момент всегда сменяется болью, приумноженной в трое. А на щеках Мари будто положены годовые дорожки для слёз, и она всё трёт своё лицо по утрам вместо обычного умывания в попытках убрать следы скорби по самой же себе. Старательно, и так самонадеянно. Потом Мари долго не может приступить к завтраку и бездумно мешает чай, хотя не положила ни ложки сахара. Ставит граненную фруктовницу с подоконника на стол, когда Баки усаживается напротив и смотрит на её руки. — Ненавижу сливы. — Будучи в бегах ты их любил, — изрекает Стюарт, надламывая сочный фрукт, чтобы достать косточку. — Именно. Под кружкой журнал, запятнанный темным кругом от горячего чая. С обложки улыбается девушка в платье с открытой спиной. Мари складывает ладони перед лицом, ловит своё дыхание, но выдыхает лишь судорожную усталость, ловить которую нет смысла. Единственный человек рядом так же разбит, как и сама Мари. И если не общаться с людьми, можно думать, что весь мир, все разбиты — точно как она сама. Закрыться бы в ванной и царапать руки в ожидании боли, чтобы та заполнила её хоть на мгновение, спрятала за собой все мысли. Ведь Мари видела слишком много, чтобы позволить всего лишь мыслям сжить её со свету. Шрамы — едва скрываемые украшениями и одеждой следы по всему телу. Незаживающие борозды на тонкой коже, доставшиеся в многолетней войне. Большинство из них совсем белесые, конечно, и практически не заметны, если не проводить пальцами по коже, но Мари-то знает, что они есть. И ощутимые, и подсознательные, как артефакты её отчаяния. Сама Мари — артефакт несправедливости судьбы. Её право на искупление, право Баки — осталось там, за стенами лаборатории Гидры, ведь отныне они лишь оружие, идеально выточенное, до зубовного скрежета вымуштрованное. Она с сокрушением разглядывает отметины, сжимая в ладонях поднятую футболку, и останавливается на шраме, тонком и длинном, расположившемся сбоку живота. Медленно проводит пальцами по коже, успевшей огрубеть и покрыться рубцами, и вздрагивает, будто противится собственных прикосновений. Делает это, похоже, чтобы проверить стихла боль или со временем лишь разгорелась, но однозначного ответа ей никто не даёт. Мари тщетно пытается застегнуть молнию, и поднимает взгляд на своё отражение в оливковом платье — первом на ней с самых сороковых. Кажется, будто зеркало помутнело, хочется провести по нему ладонью, стереть блеклые капли пара или пальцем вывести какую-нибудь надпись. Но это помутнело в глазах. Медленными движениями она гладит бархатную ткань, отряхивая от несуществующих пылинок, и сжимает пальцами подол. Мари ещё не знает, нравится ли ей то, как платье, оставшееся от прошлых жильцов квартиры, сидит на ней, но прежней Мари бы понравилось. Она выходит в общую комнату, пряча руки за спиной, и предстает перед Баки в том, в чем не представала ни перед кем за последние восемьдесят лет. — Поможешь застегнуть? Вырезы не откровенные, но верхнюю часть спины и заднюю часть её шеи украшает россыпь мелких рубцов, не перекрытых сейчас абсолютно ничем. И Мари чувствует себя обнаженной, обнимая плечи. — У меня руки холодные. — Ничего, — отвечает Мари, запальчиво, кивая и глотая слезы. — Руки холодные — значит, всё тепло в сердце. Для неё Баки всегда теплый, словно солнечный свет, целующий спину. Всегда-всегда. Он первым касается стекла, которое их разделяет. Прижимает к нему руку так, что, кажется, кожа совсем обращается в лёд. И Баки выглядит так, будто вот-вот рухнет на колени, пока ребристый металл трещит под его пальцами, поднимаясь вверх. Он и все его порывы, казалось, остались где-то в Бруклине сороковых, однако нет — они просто были в коме, застыли в ожидании лучших времён. И пока таковые не приходили, бессильно бились о холодное стекло, которое уже потрескалось.