Его Удовольствие

— О чём он говорил? Микелетто обернулся к своему хозяину, на мгновение замерев с кочергой в руке. Чезаре сидел в глубоком кресле в комнате, выделенной ему герцогом Гонзагой, пока убийца мешал угли в гаснущем камине. За прошедший вечер это было едва ли не первым, что Микелетто довелось от него услышать: у них не было ни возможности, ни нужды говорить во время пути к Мантуе, а по наступлению темноты первостепенным делом было избавиться от пороха. Теперь же, когда в тылу французской армии царил хаос и паника из-за потерянного пороха, а Чезаре вернулся в предоставленные ему покои, чтобы встретить завтрашнюю победу с непричастным видом, разговор напрашивался сам. Ни у него, ни у его верного товарища не было желания идти ко сну — впечатления от их недавней вылазки и её успеха взбодрили их обоих. Не каждый день доведётся исполнить свою месть, причина которой затронула столь глубоко. Даже после свершения мести хотелось смаковать её послевкусие, пряное и вяжущее, как вино, что Чезаре задумчиво крутил в своём бокале и почти не пил. Ему хотелось занять рот разговором, а не напитком. Позволив себе всего пару секунд рассматривать лицо своего господина, Микелетто вновь повернулся к камину и продолжил осторожно мешать угли. — Простите, Ваше Преосвященство, но я не понимаю, о ком говорите вы, — ответил Микелетто ровно, но чувство колкого взгляда зелёных глаз на затылке было выразительнее слов. Они оба знали, о чём идёт речь, но Корелла пытался растянуть этот разговор как мог — он всё равно расскажет Чезаре всё, даже если некоторые вещи никогда не желал произносить вслух. Рано или поздно его хозяин будет знать о нём все, что захочет знать. Это был лишь вопрос времени и желания Чезаре. Кардинал отставил полную чашу с вином на столик у кресла с едва слышимым стуком, который для Микелетто был подобен грому в чистом поле. — Наш французский пленник. Перед тем, как рассказать о порохе, — Чезаре говорил бесстрастно, будто этот разговор ничего для него не значил, однако Микелетто умел различать в его голосе, жестах и взглядах те тончайшие нотки эмоций, что его господин искусстно прятал глубоко внутри — талант, свойственный большинству из семейства Борджиа. Но у Микелетто был свой талант замечать подобное, а Чезаре, в чьем обществе он провёл столько времени, в конечном итоге стал для него открытой книгой. Единственной книгой, которую он был способен прочесть. — Он сказал, что знает, что доставляет тебе удовольствие. О чём он говорил? Сейчас же, спрашивая о французском разведчике, в голосе Чезаре убийца отчётливо слышал скрытое любопытство — и немудрено. Слово «удовольствие» мало вязалось с образом Микелетто, что сложился в голове у его кардинала или любого другого человека, что был знаком с ним. Отчуждённость и профессионализм были едва ли не единственными чертами, которые Корелла охотно демонстрировал, и этого с его образом жизни было более чем достаточно. И для Чезаре, сколько бы он ни звал Микелетто своим партнёром или даже другом, он всегда будет в первую очередь слугой, которые в сознании своих господ существуют лишь для того, чтобы удовольствие было доставлено им самим. В их праздное течение жизни не входят потребности тех, кто делает подобную жизнь возможной — и так происходит до тех пор, пока потребности слуг не станут источником удовольствия и развлечения для господ. Прямо как сейчас. Но будь то любопытство от скуки или — что, конечно же, глупость — настоящий интерес Чезаре к жизни своего убийцы вне его работы, Микелетто не мог не ответить. Такова была его доля. Выполнять все приказы человека, которому он посягнул на верность: от убийств и пыток до рассказов о самых постыдных и ненавистных вещах. С большей охотой он бы вновь перенёс порку плетью, чем продолжил бы этот разговор. — Ни о чём важном, Ваше Преосвященство, — проговорил Микелетто тем же тоном и отложил кочергу, после чего повернулся всем телом к Чезаре и привычным жестом схватился за основание рукавов своего джеркина, скрестив руки на груди. Взгляд он упёр в пол. Он знал, что эта отговорка, насколько бы правдивой она ни была, как и любая другая лишь ещё больше раззадорит кардинала и, вероятно, разозлит, но попытаться всё равно стоило. — Если я спрашиваю, Микелетто, значит — важно, — Борджиа усмехнулся, смягчая строгость собственных слов в попытке выглядеть дружелюбно, но тяжесть неозвученного напрямую приказа всё ещё витала в воздухе жаркой духотой. Или то лишь эффект от камина и грядущего ливня, за который Папа молился больше, чем за римских обездоленных? Микелетто поднял свой тяжёлый взгляд на Чезаре, пытаясь вложить в него всё то, что не мог сказать вслух: «Вы не хотите знать этого, господин. Вам это не нужно. Я боюсь, что Вы откажетесь от меня». Под его взглядом кардинал заметно напрягся. Улыбка его поблекла, а вскоре и вовсе исчезла, но настойчивость никуда не делась. Несмотря на негласное предостережение — мольбу — он намеревался узнать правду. И кто Микелетто такой, чтобы отказывать своему хозяину. — Я содомит, господин, — слова сорвались с языка легко, будто ничего не значили, но стоило им прозвучать едва ли громче недавнего стука бокала о стол, как внутри всё вспыхнуло болью. Его тело, казалось, стало подобно железной деве: стальной фасад, равнодушно взирающий на замершего в удивлении кардинала, покрытый изнутри сотнями игл и гвоздей, что впивались в органы и доставали до самой души, в существовании коей у себя Микелетто часто сомневался. Возможно, такова его кара за те пытки, что он устроил французским разведчикам, пускай те творили вещи не менее страшные, но уже с невинными людьми. Только Бог имеет право карать грешников, а Чезаре, от чьего имени Микелетто мучил тех солдат, Богом не являлся — как бы Корелла порой хорошо не думал о своем хозяине. Пытки ненавистны Микелетто, но он умел пытать, а потому делал это. И теперь, похоже, нёс свое наказание. Его кардинал молчал непривычно долго для того, кто на лету мог придумать гениальную хитрость и выкрутиться из любой ситуации. Откровение убийцы, брошенное так небрежно и резко, действительно удивило Чезаре. Ему потребовалось порядка десяти секунд, чтобы ответить, и за это время внутри Микелетто успел истечь кровью так, что глядишь — и вот-вот потечёт наружу из уголка рта или из глаз. Но он знал, что муки эти не были настоящими, хоть и причиняли даже больше боли, чем удары и порезы. Он мог перевязать рану физическую, выпить отвар при болезни, но как лечить душевную рану, источника которой не коснуться, он не знал. И ненавидел это. Чезаре прочистил горло, чем отвлёк убийцу от душевных терзаний, на короткое мгновение потупил взгляд и спросил: — Как он узнал об этом? — неозвученное «раньше меня» Микелетто услышал в своей голове также чётко, как если бы Борджиа действительно это произнёс: обиженно, словно кардинал был мальчишкой, чья мать внезапно уделила внимание чужому ребёнку. Неужели это то, что Чезаре после его признания хотел узнать больше всего? Микелетто не позволил себе облегчённо выдохнуть. Рано было делать выводы — его хозяин всё ещё мог отказаться от него, но от удивления спрашивал первое, что приходило на ум. Но, несмотря на это, давление внутри убийцы заметно ослабло, и шипы больше не пронзали его насквозь. — Вероятно, он заметил моё особое внимание к нему, милорд, — Микелетто дёрнул плечами, вспоминая перемены во взгляде пленника, когда тот начал понимать истинную натуру своего палача. Отвращение в его затопленных кровью и страданием глазах в момент осознания было одной из меток, что Микелетто нёс на себе всю жизнь. Отвращение. Страх. Ненависть. Это всё, что он знал и ждал от мира. — Когда я брал перерывы между пытками, я обычно садился и… смотрел на него. Он был красив. По-своему. Когда Корелла посмотрел на своего кардинала в ожидании привычных меток в его взгляде, он с удивлением обнаружил только прежнее любопытство, к которому добавилась неуверенность. Микелетто не стал прокажённым в глазах того, кого почитал побольше Господа — хоть он десять раз сгорит в аду за богохульство — но восприятие Чезаре всё же изменилось. Словно Борджиа наконец нашёл ответ к загадке, которую долгое время не мог решить, и теперь не знал, что с этим ответом делать. — Только смотрел? Ничего больше? — уточнил Чезаре, внимательно осмотрев своего убийцу с ног до головы, и тот неожиданно дёрнулся — почти незаметно, особенно в полумраке комнаты, но они оба умели читать друг друга. Рот Микелетто скривился в тени боли и обиды. — Я знаю, что Вы можете теперь подумать обо мне, Ваше Преосвященство, но я не такой, — пальцы Корелла крепче вцепились в ткань. В тот момент ему захотелось оказаться как можно дальше от Чезаре. — Я не могу пользоваться чужой беспомощностью, как это делали они в монастыре и других местах. Я просто смотрел. Возможно, Чезаре просто сделал вид, что слова Микелетто его пристыдили, но он коротко кивнул и отвёл взгляд в пол, снова задумавшись над очередным вопросом. Убийца решил испытать свою удачу. — Мой господин, с Вашего позволения, я дам Вам поспать. Сегодня у Вас был тяжёлый день, а завтрашний обещает быть не легче. Очевидная попытка закончить разговор выдернула Чезаре из размышлений над другими, непристалыми для кардинала вопросами, и он удивлённо моргнул, прежде чем кивнул и махнул рукой в сторону двери. Микелетто благодарно кивнул в ответ и, слегка поклонившись, бесшумно дошёл до двери. — Но не думай, что это всё, Микелетто, — услышал он, готовый выйти из комнаты, чтобы до самого утра прокручивать этот разговор в своей голове. Голос Чезаре звучал по большей части растерянно, словно он всё ещё был в своих мыслях, но для убийцы это было сродни самой худшей угрозе. — Мы ещё вернёмся к этому. — Конечно, Ваше Преосвященство, — ответил Корелла и, наконец, вышел из душных покоев своего хозяина. Но даже с прохладой каменного коридора дышаться легче не стало. Существование Микелетто превратилось в тревожное, болезненное ожидание следующего разговора.

***

С момента того предутреннего разговора прошло не больше месяца, но он был полон стольких событий, что, кажется, прошли годы. Поездка в Форли ненадолго избавила Микелетто от тисков ожидания, продолжавших терзать его внутренности — и лишь затем, чтобы встречи с Августино вскрыли его грудную клетку, как он, по мнению матери, вскрывал мертвецов. Там, где у него должно быть сердце, болело нестерпимо, и лишь нежданное убийство Джованни Сфорца помогло ему отвлечься от боли и покинуть Форли. Прежде, в особо плохие дни, Микелетто тешил себя мыслями о старом доме, и о тех немногих хороших вещах, что были там. Он не был наивным глупцом и не считал раньше, что Августино может ждать его, лелеять их юношеские чувства, желать его возвращения, но теперь, когда он получил подтверждение тому, единственным незапятнанным следом на его прошлом оставалась его мама. Эта чистота стоила Микелетто многого — лгать ей в лицо было невыносимо. Все надежды, что она возлагала на него, никогда не станут реальностью: она мечтала, чтобы он лечил, но он убивает и пытает. Она думала, что он читает книги, но он не способен прочесть и слова. Она ждала, что он однажды женится и подарит ей внуков, но он оказался мужеложцем. Побег из Форли был поспешен, а вскоре ему пришлось разделиться со своим господином, бережно храня покрытый кровью нож — кровью из самого сердца. Во время одной из остановок, чтобы дать скакуну отдохнуть, Микелетто вытащил этот нож на свет и задумчиво рассмотрел запятнанное лезвие. Кровь на нём подтверждала, что даже у такого человека, как Джованни Сфорца, есть сердце. Так было ли оно у Микелетто, или же он ещё хуже того, кто превратил брак добрейшей леди Лукреции в ад? И если так, в чём убийца не сомневался ни секунды, то почему же тогда его господин Чезаре не ненавидел его? Они вернулись в Рим разными путями, но почти одновременно, и оба оружия вернулись к своему хозяину: нож Чезаре преподнёс своей сестре, а Микелетто снова обратился в тень, ожидающую очередного приказа. В их недолгое отсутствие в Риме произошла трагедия, до которой, впрочем, убийце не было дела. Мир жесток ко всем, жесток без причины, и если принимать каждый его удар близко к сердцу, то в конечном итоге можно просто потерять рассудок. А вот желание Папы вновь выдать свою дочь замуж влияло на жизнь Микелетто куда сильнее. Его кардинал не находил себе места, метался в расстроенных чувствах. Брал на себя вину за решение его слепого к своим детям отца, которому Чезаре всё время пытался угодить и доказать свою полезность. Его отец тоже был требовательным — побольше самого Папы, даже — и всё принимал как должное. Видел, что его сын не такой, как надо, и пытался переделать под себя, но то было невозможно, и потому от собственного бессилия он бил. Поначалу только Микелетто, а после и жену, в пьяном помутнении проклиная за то, что та родила чудовище. И если к себе Микелетто был готов снести какое угодно отношение, соглашаясь с обвинениями отца, то нападки на свою маму он простить не мог. Он любил отца. Понимал, что тот лишь желает ему лучшего — нормальной жизни, к которой он оказался неспособен — но и ненавидел за ту боль, что их раздор приносил семье. Благополучие его матери стояло выше отцовского, и Микелетто пришлось положить этому конец, лишившись сердца в наказание за отцеубийство. Видеть, как его господин проходит через подобное, было тяжело, но Корелла не имел права вмешиваться. Одно слово, один только взгляд зелёных глаз, и он убил бы самого Папу Римского, но он знал, что Чезаре никогда не отдаст такого приказа и даже не помыслит о том, чтобы навредить отцу. Микелетто была незнакома отеческая любовь, которую Родриго и Чезаре питали друг к другу несмотря ни на что — его любовь всегда шла рука об руку с ненавистью. И если желанием Чезаре было добиться признания своего папы, Микелетто сделает всё, чтобы это случилось. Такая возможность выпала совсем скоро. Медичи, потерявшие последние крупицы влияния в заражённой ересью Савонаролы Флоренции, перевозили свои и чужие богатства в разные уголки страны, и именно на грабёж одного из таких караванов с золотом Чезаре возложил свои надежды. Микелетто без всякого подобострастия, которое и не было ему свойственно, признал, что это было очень умно: вместе с золотом, которое пополнит пустую казну Ватикана, заполучить расположение и благодарность Папы, чтобы впоследствии сменить рясу на доспехи и добиться ещё большего. Микелетто знал, что у его господина больше будущего в поле, чем в церкви. — А ты, Микелетто, ты будешь носить латы, станешь моим капитаном. Очередное подтверждение его бессердечности — будь у убийцы сердце, оно бы точно выпрыгнуло из груди после этих полных доверия и искренности слов. Только такой бессердечный человек, как он, мог отказать своему господину, чьё лицо светилось от счастья в предвкушении их грядущих свершений. Но Микелетто знал, что не заслуживает такой благосклонности со стороны Чезаре, он не подходил на роль капитана. Чтобы следовать за Чезаре и защищать его Микелетто не нужно носить латы — он уже был его верной тенью. Но Борджиа не принял его отказа, дав больше времени на раздумья, и тяжесть выбора добавилась к гнетущему его ожиданию. По пути во Флоренцию Чезаре не касался личных вещей в разговоре, хотя Микелетто видел, что любопытство вновь одолевало его господина. За прошедшее с битвы у Мантуи время вопросов у кардинала наверняка скопилось немало, и убийца уже не боялся того, что от него откажутся — Чезаре успел показать свое доверие к нему множество раз с момента признания, как будто то откровение лишь сильнее укрепило в Борджиа потребность в их дружбе. Для Микелетто считать своего господина другом было роскошью, которую он не мог себе позволить. В первую очередь ради самого Чезаре, который, впрочем, давно уже решил для себя, что Микелетто ему почти в равной степени и слуга, и друг. Это давало убийце бессмысленную надежду, которая, сталкиваясь с его опытом жизни, превращала искренность и доброту его хозяина в изощренную, неосознанную пытку. Чезаре не должен видеть в нём друга или же просто человека. Флоренция под влиянием Савонаролы превратилась в персональный ад для Микелетто. Они прибыли в то место на земле, где не существовало ничего, кроме жестокости и злобы, которые местные жители оправдывали благословлением этого обезумевшего доминиканского проповедника — а значит и самого Господа, что якобы говорил с Савонаролой. Микелетто не верил в эти бредни, зная прекрасно, что Бог не говорит ни с кем, даже с самим Папой Римским. Огромной толпой, заполонившей целую площадь рядом с храмом, где обосновался еретик, камнями забивали мужеложцев. Гневные крики и проклятия местных заглушали стоны боли, что издавали согнанные в кучу мужчины, и Микелетто замер в первом ряду в безмолвной скорби и готовности тоже оказаться закиданным камнями. Он понял, за что толпа истязала этих людей, ещё до того, как его господин спросил об этом у одного из участников публичной казни. «Горите в аду, содомиты!» — крикнул кто-то позади Микелетто, яростно кинув камень одному из мужчин в голову. От удара тот потерял сознание, и это было лучшим исходом в такой ситуации, если он не проснётся позже, когда от камней на его теле не останется живого места. Чезаре ничего не ответил, получив неутешительный ответ от местного, и благоразумно решил уйти. Двигаясь к краю площади, он на короткое мгновение глянул на Микелетто, после чего столкнулся с Детьми Божьими. Когда мальчишки закричали, называя их всех содомитами, убийца внутреннее ужаснулся. Из-за каких-то мерзких детей его господин мог оказаться в том же положении, что и те несчастные на другом конце площади. Быстро увести его было единственным решением, но после ложного клейма, которым едва не одарили Чезаре, Микелетто знал — совсем скоро кардинал вновь заговорит об этом.

***

При атаке на повозки с золотом их небольшой отряд понёс потери, но Микелетто не думал о погибшем, во многом из-за глупости того кондотьера. В тот момент имел значение только Чезаре, который едва не погиб от арбалетного выстрела. Убийца со странным теплом заметил, как напряжение в чужом теле спало, когда Чезаре понял, кто повалил его. Несколько секунд, показавшихся невероятно долгими в пылу сражения, Микелетто прижимал его за плечи к сухой листве. Удивлённые зелёные глаза, будто Чезаре только начал понимать, что едва не погиб, неверяще посмотрели на Корелла через маску. Страх моментально исчез, уступив место немой благодарности и непонятному для Микелетто восхищению, как будто он не выполнял свою работу в тот момент. Чтобы прогнать это странное чувство, он поднялся на ноги и ринулся в бой. Вскоре Борджиа присоединился к нему и остальным кондотьерам. Количество золота не волновало Микелетто как любого другого человека. В повозках его было достаточно, чтобы планы его кардинала стали реальностью, и больше его ничего не интересовало. Чезаре был невероятно доволен, а предвкушение реакции Папы не давало ему усидеть на месте до самой темноты. Лишь когда ночь окончательно опустилась на лес, они сделали привал, разделившись на две группы для того, чтобы следить за повозками со всех сторон. Кондотьеры устроились в задней части колонны, наблюдая за дорогой, по которой они шли, а Микелетто и Чезаре развели небольшой костёр в начале, расположившись на небольшом возвышении под широким деревом. Несмотря на радость от успеха, тишина между ними была напряжённой. Микелетто занял себя тем, что медленно потягивал разогретое вино, а сидевший на другом конце поваленного бревна кардинал смотрел на свою чёрную маску и вертел её в руках. В этот раз желание Чезаре поговорить ощущалось в разы сильнее, чем тогда в Мантуе, но по неведомой Корелла причине его господин не мог начать. — Вы хотите поговорить, Ваше Преосвященство? — спросил Микелетто спокойно, закончив со своим куском хлеба. Чем дольше они молчали, тем сильнее груз невысказанных слов давил им на плечи. Заставлять Чезаре и дальше испытывать это давление было выше его сил. Пальцы Чезаре сильнее сжали маску, и он кивнул. — Неужели это то, что ты чувствуешь, Микелетто? Всё время ждёшь камня из толпы? — кардинал поёжился как от холода и повернулся к своему убийце. В свете костра его глаза походили на бездну, окружённую тонким янтарным кольцом. — Там, на площади… Это напугало меня. Совсем немного, я понимал, что всё ограничится криками этих детей, но сам факт- — Это было ложное обвинение, господин, а значит и тревожиться Вам было не о чем, — поспешил заверить его Микелетто и позволил себе улыбнуться. — До Флоренции не могли не доходить слухи о Вашей прежней любвеобильности, Преосвященство. Вас интересуют женщины, и, прошу простить меня за эту вольность, половина Италии это знает. — Как я могу быть уверен, Микелетто? — спросил он тихо, и убийца едва заметно расширил глаза в удивлении. Кардинал, впрочем, не заметил этого, уставившись на слабый костёр. — Ты первый такой в моём окружении, в ком я уверен. Ты не стал бы мне врать, и уж точно ни ты, ни один из тех бедняг на площади не стал бы выбирать спать с мужчиной вместо женщины, зная, что за это вас могут забить камнями или сжечь. Я же прав, Микелетто? Поправь меня, если я ошибаюсь, я мало что понимаю в мужской любви. От упоминания любви Микелетто скривился, как от зубной боли, но не позволил привычной тоске вцепиться в него своими тупыми когтями. — Я понимаю в любви намного меньше Вашего, господин. Знаю, что есть те, кто действительно любят, и что есть те, кто может делить ложе как с мужчиной, так и женщиной. Я, боюсь, ни то, ни другое. Женская красота не вызывает во мне никакого отклика. — А мужская?.. — Чезаре неуверенно посмотрел на своего убийцу, и тот кивнул в ответ. — Вы сомневаетесь в себе? — спросил Корелла, надеясь лишь на то, что его господин ошибся, если решил, что его привлекают мужчины. Он сам только днём видел, что делают с такими, как Микелетто, и признался в своём страхе. Впрочем, Чезаре был сыном Папы, дворянином, и это позволяло ему избегать кары простого жестокого люда. Там, на площади, страх мог возникнуть из-за неожиданности и свежего потрясения из-за публичной казни. Единичный случай. — Всегда, но теперь появилась ещё одна причина, — откровенно ответил Чезаре, глянув на него со скрытой грустью во взгляде, и в том месте, где у него должно быть сердце, Микелетто почувствовал болезненный укол. Всего несколько минут назад, до того, как этот разговор начался, его господин был пускай и задумчив, но счастлив в своей победе, а теперь от этого восторга будто не осталось и следа. Убийца мог думать лишь о том, насколько это было неправильно. — Но я знаю, как мне развеять мои сомнения. Чезаре развернулся к нему целиком и слегка придвинулся, из-за чего теперь слегка касался коленями его бедра. За всё время их знакомства Микелетто научился не отшатываться от чужих прикосновений, а Чезаре, как оказалось, был очень тактильным человеком. Приходилось терпеть и держать лицо — не мог он сказать своему хозяину, что место каждого его прикосновения горело даже сквозь слои кожи и ткани. — Поцелуй с мужчиной не похож на поцелуй с женщиной, Микелетто? — осторожно спросил Борджиа, и его волнение выдавали лишь пальцы, что нервно очерчивали контуры маски и цеплялись за края ногтями. — У мужчины могут быть губы как у женщин, а у женщин могут быть губы как у мужчин, мой господин. Дело только в том, что Вы чувствуете в этот момент. Я не могу объяснить, в чём различие. Одни уста могут казаться совершенно разными для нескольких, — Микелетто сглотнул, стараясь смотреть только в глаза своего господина, но ему совершенно не помогал бегающий к его собственным губам взгляд Чезаре. Он догадывался, к чему идёт этот разговор, но отказывался принимать это, пока не услышит подтверждения. Происходящее больше походило на очередной сон Микелетто, от которых наутро становилось больно в груди, чем на реальность. Возможно, он действительно заснул, хотя должен был нести караул этой ночью. Ему нужно было проснуться. — Я не могу требовать от тебя помощи в этом, Микелетто, но я… — Чезаре резко выдохнул от неожиданности, когда Корелла опустил свои ладони на его и осторожно забрал у него маску, пока кардинал от волнения не порвал её. — У меня уже давно есть повод сомневаться в своих ощущениях, но я не знал, как это проверить, пока ты не рассказал о себе. Ты можешь показать мне, каково это? Целовать мужчину. Горло будто сдавило гарротой. — Ваше Преосвященство… — начал он на выдохе, потерянно глядя на своего господина, но Чезаре остановил его лёгкой хваткой своих рук на его предплечьях, чем напомнил Микелетто кандалы, которые он добровольно надел в ночь убийства кардинала Орсини. Вот так они и выглядели — как тёплые руки, способные как причинить боль, так и забрать её. — Позволь мне этой ночью быть ни кардиналом, ни твоим господином, мой милый убийца. — Кем же Вы хотите тогда быть? — Я бы хотел быть твоим другом. Чезаре посмотрел на него так же, как смотрел пару дней назад, предлагая быть его капитаном и вести вместе с ним его армию. В его глазах горел огонь — не тот, что сжигал Микелетто и подобных ему, но согревал и освещал покрытое сумраком будущее. Даже покрытые шипами воображаемые створки под его полным надежды и доверия взглядом отворялись, позволяя убийце впервые за долгое время сделать вдох без боли. — Вы уже, — Микелетто позволил себе слабо улыбнуться, когда его слова заставили Чезаре просиять. Он был уверен, что Борджиа даже не догадывался, насколько был красив в этот момент. Даже будучи далёким от искусства Микелетто знал, что не найдется на свете ничего подобного его господину. Убранство любого храма, любая скульптура или полотно меркли на фоне Чезаре Борджиа. Разве мог он, несчастный безродный убийца, чьё место в самой густой тени, даже помыслить о том, чтобы коснуться его? Не мог — но его хозяин, его друг хотел этого. Мог ли Микелетто отказать ему? Тоже нет — не снова. — И я покажу Вам. Что угодно. — Хорошо… хорошо. Чезаре слегка кивнул и проследил, как рука Микелетто медленно поднялась к его лицу, готовая вернуться на место в любой момент. Не встретив протеста, Корелла коснулся его покрытой лёгкой щетиной щеки — сперва совсем слабо, напоминая больше случайно тронувшие лицо лепестки цветов, чем ладонь прирожденного убийцы, а потом он осмелел и накрыл щеку целиком. Незаметно для обоих между ними осталось расстояние размером со вздох, но Микелетто замер, не двигаясь ближе. — Боюсь, дальше Вы сами, — прошептал он, и судорожный выдох Чезаре опалил его губы. — Просто поцелуйте так, как целуете женщину. И мгновение спустя Микелетто почувствовал жаркую мягкость его губ на своих. Казалось, что именно он, вместо Чезаре, открыл для себя нечто новое. Это чувство было во сто крат сильнее того, что он испытывал с Августино в те беззаботные годы, когда не нужно было заботиться о своём выживании и отовсюду ждать опасности. Когда Чезаре прижался вплотную, повторив за Микелетто и положив свою ладонь на его щеку, в животе у того сжалось. Они разделили вкус распитого недавно вина, какого убийца никогда не мог себе позволить раньше, и поцелуй оттого стал ещё слаще. Чезаре будто потерял счёт времени, забыв, что это должна была быть только проверка собственных ощущений, но Корелла не был уверен, что против. Он не помнил, когда в последний раз чувствовал себя так хорошо, и чувствовал ли вообще, но чем дольше он вкушал нежность губ Чезаре, тем больше в нём росла ненавистная ему надежда, которая потом ранит его с силой, соразмерной своей величине. Это была сладостная пытка, и Микелетто вновь понял, что даже самая желанная и приятная минута в жизни для него всегда будет омрачена болью. Она всегда следовала за его удовольствием, как ненависть следовала за его любовью. У него не было права мечтать о Чезаре. Этот поцелуй был всего лишь помощью, и это разбивало его несуществующее сердце. Когда Микелетто отстранился, мягко проведя напоследок пальцем по горящей внутренним жаром мягкой скуле, Чезаре неосознанно подался за ним в попытке вернуть утерянное чувство, но, прежде чем снова поцеловать, вспомнил себя и открыл глаза. Долгом убийцы было избавить своего хозяина от неловкости. — Вы разобрались в себе, господин? — спросил он намеренно громче, чтобы поскорее прогнать мучительно томительную атмосферу. Не сразу Чезаре ответил, словно намеренно проведя языком по своей припухшей алой губе. Мыслями он будто бы был и с ним у костра, и где-то ещё. — Всё ещё не уверен, — задумчиво проговорил кардинал, внимательно осматривая своего убийцу. От него не укрылась перемена в нём. — Сделал ли я что-то не так, Микелетто? Я думал, ты принял мою просьбу быть только друзьями этой ночью. И, глядя на Чезаре — тяжело дышащего, раскрасневшегося, с блестящими после лучшего в его жизни поцелуя губами и волнением в сверкающих глазах, в которых темнота поглотила последние крупицы янтаря — Микелетто не смог совладать с собой. Огонь в глазах его господина всегда только согревал его, но даже в этом пламени он смог сгореть. — Я принял, милорд, но я лучше буду звать Вас господином, чем мечтать о чём-то большем, чем дружба. У меня нет права на подобную наглость. Я высеку себя сам за это, но прошу, позвольте мне и дальше служить Вам и не мучайте меня больше подобными просьбами. Вам ни к чему сломанный убийца. — Вот теперь я, похоже, разобрался, — отозвался Борджиа невпопад с непонятной Микелетто улыбкой и взял его лицо в свои ладони. В тот момент убийца почувствовал себя совсем крошечным. Слишком открытым. То, что называлось его душой, обнажилось перед единственным, кому он доверял, и Чезаре мог видеть, как внутри он истекал кровью. — Не думаю всё же, что мужчины меня привлекают — разве что один конкретный. — Я не понимаю, господин, — слабо сказал Корелла. Если бы он мог, то склонил бы голову, чтобы скрыть предательский блеск в глазах, но Чезаре удерживал его лицо в одном положении, разглядывая так, будто видел убийцу впервые. — Как же ты не понимаешь, мой милый убийца? Ты знаешь о моей жизни побольше любого, и не догадываешься, кто мог вызвать у меня сомнения в себе? — пальцы Чезаре невесомо прошлись под его веками, будто стирая непролитые слёзы. — Скажи мне, тебе же понравился поцелуй? Из последних сил Микелетто схватился за запястья Чезаре, не зная даже для чего: чтобы убрать его руки или наоборот удержать на месте. — В моей жизни не было и не будет поцелуя лучше, — с печалью в голосе прошептал убийца, но улыбка Борджиа стала ещё шире. — Даже если следующий тоже будет моим? Их губы вновь соприкоснулись, на этот раз увереннее и сильнее. Микелетто замер на секунду, поражённый поступком Чезаре, но его настойчивость и похожая на шёлк мягкость губ заставила убийцу откинуть сомнения на время. Он не мог отказаться от столь щедрого дара, пускай и чувствовал себя так, словно сам стал подношением. Руки сами поднялись выше, утопая в чёрных кудрях на затылке — долгие месяцы Микелетто мечтал просто коснуться их, и от одного лишь ощущения этих волос под пальцами горячее удовольствие растекалось у него под кожей. Чезаре отпустил его лицо и прижался ещё сильнее, обхватив своего убийцу за спину — ладонь его легла прямо напротив скрытых под одеждой шрамов. Микелетто едва выгнулся навстречу его руке. — Я всегда мог приказать тебе что угодно, Микелетто, и ты исполнил бы всё, что я скажу, — выпалил Чезаре судорожно, нехотя прервав поцелуй. Он не отстранился, шепча прямо в губы, и их тяжёлое дыхание жгло подобное огню. — Но это не то, чего я хотел. — Чего же Вы хотели?.. Вновь Чезаре впился в чужие губы, и кто-то из них издал тихий стон. С каждым разом Микелетто всё больше терялся в себе и не мог понять, где начинается один и заканчивается другой — но этот поцелуй был мучительно коротким. — Я хотел знать, что ты хочешь этого так же, как и я. — Я ведь снова сплю, милорд? — Микелетто судорожно вдохнул, пытаясь вернуть вмиг покинувший лёгкие воздух, и слабо качнул головой. — Это не может быть реальным. С улыбкой Борджиа вдруг взял его ладонь в свою и положил к себе на грудь. Едва ощутимое под одеждой биение его сердца казалось благословением, и Микелетто пораженно посмотрел на собственную руку. — И это тоже не реально? — спросил Чезаре с явственным удовольствием в голосе. Убийца мотнул головой — он чувствовал саму жизнь своего господина, держал её под своими пальцами, ощущая каждый удар и вдох. Не могло быть ничего реальнее этого. — Этого ведь ты хочешь, Микелетто? Большего, чем просто дружба. Моё сердце. — Мне нечего дать Вам взамен. Будь у меня сердце, я бы отдал его Вам ещё в ночь нашего знакомства, но я лишён этого, — со смиренной болью ответил Корелла, и Чезаре посмотрел на него так, будто он сказал какую-то глупость. — Ты уже отдал мне себя, Микелетто, — напомнил Чезаре, положив руки ему на плечи. — Ты служил мне верой и правдой, ничего не прося в ответ. Стал моей тенью, ближе которой у человека ничего не может быть. Ты думаешь, что у тебя нет сердца, а я знаю, что ты ошибаешься, ведь оно уже моё, — его ладони скользнули ниже, легли на грудь напротив, как раньше думал Микелетто, рваной внутренней раны, и быстрый стук под пальцами кардинала поразил их обоих. Раньше, чем он успел остановить себя, убийца отнял руки своего хозяина от своей груди, обхватил их и мягко сжал, глядя то на них, то в сверкающие удовольствием глаза напротив. Микелетто не мог поверить, что был причиной этого удовольствия. — Да, моё сердце, раз оно всё же есть, всегда было и будет только Вашим, господин, но… почему я? На свете столько прекрасных дам, заслуживающих Вас больше нищего содомита. — Потому что лучшего хранителя мне не найти. С тобой моё сердце всегда будет в сохранности, Микелетто, — Чезаре говорил это с такой уверенностью, что его убийца невольно зажмурился и опустил голову, переводя дух. Если это всё-таки окажется сном, часть его умрёт этим утром. — Принимаешь ли ты его? Убийца вскинул голову, недоверчиво глядя на Борджиа. Как он вообще мог спрашивать подобное? — Конечно! Конечно я принимаю, мой господин. — Я бы хотел быть просто твоим Чезаре, когда мы одни, — он слабо вздохнул, а потом улыбнулся с явственной хитростью, — но я понимаю, что ты не сразу привыкнешь к этому. В таком случае, как у твоего господина, у меня есть приказ для тебя. — Что угодно… мой Чезаре, — с готовностью отозвался Микелетто, лишь слегка споткнувшись на его имени. Его хотелось повторять вновь и вновь — чтобы привыкнуть, как того желал Борджиа — а сердце Чезаре, казалось, с новой силой зажгло в нём угасавшую прежде жизнь. — Поцелуй меня снова, мой Микелетто. И убийца не мог ему отказать.