Прятки

***

На лавочке, где-то в глуши, подальше от центра оживленного городка, сидел юноша, зажигая конец сигареты. Холодный ветер развевал его кудрявые волосы. Он опрокинул голову и посмотрел на едва заметный солнечный свет, пытающийся пробиться сквозь темные тучи. С началом осени улицы потеряли краски – все стало в разы унылее, нежели несколько недель назад. Юноша прикрыл глаза, выдыхая. Одна рука, уже дрожавшая от осеннего холода, придерживала сигарету, а вторая находилась в кармане тонкого пальто. За спиною парня раздался стук каблуков туфель, а вскоре мужская фигура и вовсе заслонила юношу от едва поступавшего луча солнца. – Ах, это Вы, дядюшка, – парень сел с краю, приглашая мужчину посидеть рядом. – Не терплю я вонь табака, – раздался мужской голос, до чего холодный и строгий! – Так не курите, дядя, – коротко и устало произнес малец, усмехаясь. Справа от него послышался скрип: взрослый сел рядом, поправляя очки. Взглянуть на них и сразу увидите разницу: худощавый, высокий юноша и широкоплечий, угрюмый мужчина на одной скамье, оба где-то в глубинах своего разума. «Ах, как же он похож на свою мать! Не глазами, нет, душою. Душою похож! Я все еще держал обиду на свою сестрицу. За все. Но больше всего за пренебрежительное отношение к самой себе. Люди странные, до жути. Вам так страшно оставаться наедине с собою? С мыслями? Я теряюсь в догадках, но именно этот страх и погубил мою сестрицу. Я слежу! Слежу внимательно, чтобы юный сын ее не сошел с пути праведного, не забылся во временном забытье. Сестрица всегда была трудоголиком. До крови из носа, до усталости, до пугающего бледного оттенка кожи. Как ни посмотри: она работает, работает усердно, забывая об отдыхе. Я был молод, был глуп, но хуже всего – я не понимал, почему моя дражайшая сестрица так поступала. Я не понимал неотложного желания работать, не понимал, зачем так тяжело трудиться? Для меня важнее было приспособиться к окружающей среде, а это любят даже больше, чем трудоголизм! Повторюсь, я был глуп, ох, как глуп! Тогда я был еще ребенком, даже младше, чем мой юный племянник, сидящий рядом. Ребятня во дворе всегда играла в прятки в светлое время суток, но однажды мне это надоело. Я вырос. И как я посчитал себя старше той части детей, что бегают по выходным сломя голову, я встретил трех или четырех подростков. В темном переулке мы сидели часами, говорили о заботах нашей юношеской жизни. Тогда я впервые закурил. Как бы я себя не убеждал, мне понравилось. Ребята смеялись, одалживая мне сигарету за сигаретой. Еще! Еще! Что же было такого… притягивающего в них? Да черт его знает. Знаю то, что я не вырос. Я все еще играю в прятки, только не с детьми со двора, а со своими проблемами. Руки накрест – всеми любимый знак «домика» для меня стали ничем по сравнению с сигаретами и зажигалкой. Прятаться от проблем! Так по-детски, так глупо… Мы все прячемся от проблем с малого возраста. В начале за маминой юбкой, сваливая свои незначительные проблемы на плечи родителей, но со взрослением нам не за кем спрятаться, да и проблемы становятся тяжелее. Тогда мы знакомимся с продавцами в продуктовых, создавая нерушимый альянс. Вы мне алкоголь, сигареты, а я обеспечиваю вам прибыль за счет этого сотрудничества. Стыдно! А куда деваться? Мы все всё еще дети, но уже искалеченные за счет таких же «детей». Насколько тяжело встретиться со своими мыслями, тяжестями? Мы врем самим себе, занимая себя чем угодно, но только не решением проблем. Так всегда! О, боже, как же это отвратительно. Человек боится не ближнего своего, а самого себя, мыслей своих! Какое низкое коварство судьбы. Я тратил все свои карманные, чтобы продлить свое счастье, чтобы сбежать еще дальше от своих проблем, что уже дышали мне в шею. До чего тошное чувство, чувство зависимости и беззащитности. Сигарета за сигаретой, а интерес сменился зависимостью. Я забыл, потерял себя. Мне было страшно узнать себя лучше. Страшно понять, насколько тяжелы мои мысли. Забыться. В чем угодно. Насколько же слаба человеческая душа перед трудностями! Я повзрослел за пару месяцев после той роковой встречи в темном переулке. Я понял сестрицу. Работать так усердно, так долго, чтобы избежать встречи с самою собой. Помню ее усталое выражение лица и каждый раз ищу ответ на вопрос: как много лежало в ее голове? Как много она не сказала? Как сильно она боялась самой себя? Она была старше меня на лет пять, но глядя на ее «пристрастие» к книгам, я понимал, что она осталась ребенком. Сестрица не выросла, но потеряла мамину юбку, опору, каменную стену, за которой спрячешься. Но не оторвалась от чувства тревоги и тоски. Она умерла. Умерла смертью слабого человека, совершив храбрый поступок. Я ращу ее сына и попутно ищу ответ. На какой вопрос? На все, что как-то причастны к поведению маленьких детей в теле взрослого человека. Я бросил курить сразу же после смерти сестрицы. Мне стало страшно. Но уже не от понимания своих проблем, а от чувства сломаться, оставив их всех нерешенными. Скоро мне исполнится сорок, на лице время от времени я замечаю морщины, но и они не причинят мне такой досады, как один взгляд на молодого юношу. Меня тошнит от вони сигарет, потому что они напоминают о слабости. Моей слабости.»