Бездонные колодцы-небеса

Бездонные колодцы-небеса, Которые меня манили вечно, Их свежая свобода и краса, Которая при этом быстротечна. Там ветры спят, или с луной играют, На белых разъезжая лошадях. А когда скучно станет — улетают, Играть в других неведомых краях. Бывает как — грызёт тебя разлука, Да так грызёт, что взвоешь от тоски. И тут же солнце подаёт нам руку: Мол, я с тобою милый, не грусти. И ветры ласково тебя обнимут сзади, Частичку мест родных тебе даря. Они прекрасно знают, что нам надо, Нуждаясь в этом сами, иногда.       Бывает как — ты лежишь на мягкой молодой траве, а она щекочет тебе шею, растёт, как ни в чём ни бывало, а ты жмуришься, словно довольный кот, от солнца, улыбаешься, жуёшь травинку и закидываешь, для удобства, руки за голову. А потом встаёшь, отряхиваешь рубаху, поправляешь ремень на штанах, натягиваешь сапоги и в этот краткий замечательный момент понимаешь: «Совсем скоро станут тлеть костры осени, отпечатается на сетчатке глаза пронзительно-синее небо и светящее сквозь золотую листву ещё тёплое солнце. Совсем скоро упадут в руки медовые яблоки, поворачиваясь то красным, то жёлтым боком, кружась в одним им ведомом танце. Совсем скоро запылают костры Самайна, и леса утратят окончательно свою зелень. Замурлычет чёрная кошка, взойдёт большущая серебряная луна и в раскрытых в восхищении глазах запляшут отражения звёзд и неверных огоньков свечей.»       Скоро, скоро… Только научись ждать… А потом — как зарядит ноябрьский отрезвляющий дождь и взвоешь. Взвоешь от неведомой боли, раздирающей изнутри грудную клетку, рвущую острыми когтями на части сердце, полосующей методично мышцы и кожу. Не взвоешь — заорёшь, будто заживо тебя жгут на костре, жгут калёным железом и вбивают в истерзанную плоть тупые гвозди. Будто заставляют «плясать» на дыбе, выламывая из суставов кости. Безжалостно растягивают конечности и методично стегают плёткой-девятихвосткой нагую спину. Солёной водой плещут на открывшиеся раны и вновь удары плётки один за другим.       Взмолишься после этой нечеловеческой боли всем богам, бросившим тебя умирать под пронизывающими струями ледяного дождя, искалеченного, обесчещеного, но слёзы сдержишь — соль ведь разъедает раны. Только распахнёшь, сорвав голос, в беззвучном крике рот. Упадёт наземь первая снежинка. Но потом… Это всё будет потом.       А пока — понимаешь — кружись вместе с девой-октябрём в пышном платье цвета ярких боков тыквы, провожая ушедший сентябрь, наслаждайся свободой и светлыми денёчками, фотографируй тонкий серп убывающей луны, проглядывающий ещё сквозь тонкие веточки и зеленовато-жёлтые листья.       Ты глядишь на них и вспоминаешь.       Осень ведь уже наступила. Непонятно откуда налетевший холодный ветер колышет тяжёлую тёмно-каштановую гриву прядей, спадающих до середины шеи. «Стоп!» — думаешь ты, — «КАКОЙ ВЕТЕР?!» И вот тут начинается самая настоящая магия.       Сначала возвращается тепло, потом ощущение тела. И следом наваливается целая масса привычных, но с другой стороны абсолютно незнакомых образов, запахов и звуков.       И да! Если кто-то надумал себе стереотипов вроде: все ветры лёгкие, по-настоящему воздушные утончённые платиновые блондины с длинными патлами — обломитесь! Нет, конечно я не обладаю сложением Тараса Бульбы (Обажаю Николай Василича и его творчество! Бывало, зайду к нему на чай — и понеслась!), но волосы у меня тёмные, блестящие, за какие раньше, да и сейчас, в общем-то, любая девка душу бы продала. А за косую сажень в плечах — и любой парень.       Есть, конечно, и подходящие под такое описание ветры, но таких я видел всего дважды в своей жизни. Первый был зефир с итальянских берегов Средиземного моря, а второй — суровый беломорский архангелогородец.       Поначалу ты кажешься самому себе таким неуклюжим, становится даже немного стыдно и ты застываешь, чтобы дать телу несколько пообвыкнуться с новыми-старыми, снова пробуждёнными от многолетнего, а порой даже и многовекового сна, ощущениями.       Так-то! Погодите, а вы что, серьёзно думали, что какой-то господин, в сером, скажем, пальто, действительно остановился посреди пешеходной улицы и потока людской, непрерывно движущейся толпы плотому что задумался?! Особенно, если вы не особо уверены, был там этот господин секунду назад или нет?! Ну вы даё-ете! Зато теперь вы знаете, как ветер, решивший прогуляться по земле в телесном состоянии, материализуется на этой самой земле.       А после, как настоишься вдоволь, подняв к недавно покинутому тобой небу голову и надышавшись полной грудью полунезнакомыми запахами ты вновь делаешь первый шаг по твёрдой поверхности. Брусчатке или асфальту — абсолютно неважно, даже будь то морская галька или золотой песок. Первый шаг дарит невероятное ощущение, пьянит осознанием невероятности и, фактически, всемогущества.       Ты понимаешь, что вновь ты не ветер, гуляющий в бездонных колодцах-небесах на воле. Не тот, который может играючи вызвать шторм по собственной прихоти и потопить любое судёнышко или лёгким бризом обласкать лицо девчушки лет четырёх, впервые пришедшей к синим просторам с шапками искрящейся пены на вздыбившихся до небес волнах. Сейчас ты тот, кем был до того, как стал легче пёрышка в крыле белоснежного лебедя. Человек.       Последними возвращаются чувства и эмоции. Ты наконец понимаешь, где находишься, куда тебе идти, если хочется, и чего тебе хочется вообще.       Я смотрюсь в витрину ближайшего магазина — начищеную до блеска, огромную, за которой крутятся, на горах колбас и макарун маленькие существа с подносами, полными разнообразной снеди. Заглядываю за угол и точно! Крутится, под воздействием воды, шар чёрного гранита. — А «Братья Елисеевы» не изменились, — довольно шепчу я, и перехожу дорогу. Родной Александрийский театр, в котором я, уже не помню, сколько лет назад, смотрел «Лебединое озеро», и Екатерина Великая встречают благосклонной тишиной, наполненной шуршанием облетающих листьев и гравия под ногами. — Что же, любишь ты Петербург всё так же как и раньше, душа моя? — спрашиваю, не особо надеясь уловить ответ бронзового изображения. Памятник молчит и я уже  собираясь уходить, поворачиваюсь спиной, как вдруг ветерок доносит тихий свист. Он обвивается вокруг шеи, словно тёплый шерстяной шарф, которого иногда так не хватает, когда стоишь у чугунных перил Троицкого моста, любуясь на красавицу Неву и шпиль Петропавловского собора. — Значит любишь. И город любит тебя в ответ, — киваю на прощание и через секунду мало кто может точно ответить на вопрос: «Куда подевался молодой человек в чёрном пальто, только что совершенно точно стоявший здесь?» ***       Почувствовав соблазнительный запах тёплых булочек, сворачиваю в «Буше». М-м, как же я истосковался по круассанам, эклерам и пышкам с сахарной пудрой! Милая девушка у кассы уточняет заказ: — Матча Латте, круассан с сыром и  шоколадный эклер? Киваю, не в силах сдержать счастливой улыбки, плачу и присаживаюсь у окна, наблюдать за человеческой быстротечной жизнью, ожидая, когда принесут заказ.       Суббота, людей не так много, а всё-равно куда-то спешат, бегут, ждут чего-то. Вспоминаю, что сегодня в цирке Чинизелли будет представление  посвящённое столетию Юрия Никулина. Так вот куда все спешат! Из раздумий меня вырывает голос милой официантки, тоже улыбающейся первой октябрьской субботе. — Вот что-что, а выпечка в Петербурге отменная! — шепчу я, наслаждаясь эклером, — Сразу забываются все горести и невзгоды, печали и обиды. Если настроение плохое, оно поднимается. А если хорошее — держится дольше. За спиной будто распахиваются крылья, в волосах путается запах круассана и…       Что же за день сегодня такой: стереотипы так и рушатся, даже не успевая толком оформиться, я понять не могу? Потому что одна теория другой бредовее, нет, я конечно понимаю, есть авторское видение, но… У ветров нет крыльев. Даже как символа. Как думаете, если бы вы могли управлять потоками воздуха, вы бы согласились иметь за спиной аппарат, который для вас впринципе бесполезен? Мы ведь не птицы, которые за счёт крыльев и строения лёгких в воздухе и держатся. Мы перемещаемся как бы в аэротрубе, растворяясь в воздухе, сливаясь с ним воедино или принимая чудную форму — какая нравится. Ветер веет, мы летим и иногда меняем его направление. Если ветер ещё молодой и неопытный, он подчиняется температуре и чему там ещё  а потом, когда уже окрепнет, летит сам, без всяческих подсказок природы, обучающей своё дитя. Здорово, правда? ***       А леса в области какие замечательные! Свысока, издали, кажется — палитра художника, и пишет он скоро, широкими мазками, чтобы не упустить очарования момента. Так же, как безудержно строчит и писатель, боясь сдвинуться на миллиметр, чтобы не упустить мысль, как ящерицу, с трудом пойманную за хвост. Жёлтые, зелёные, рыжеватые оттенки на любой вкус.       Перешёптываются берёзы, красуясь яркой чешуёй, облетают великаны-дубы, пламенеют клёны и стоят неколебимо ели и сосны. Каждый уникален по своему, каждый прекрасен.       Гуляет по лесам ветер, подбрасывая облетевшие листья, закручивая причудливым вихрем, поёт свою хвалебную песню, благодарит за что-то своё пронзительно-синие, без единого облачка, нежные небеса Петербурга, треплет буйные каштановые кудри, ласково приветствуя друга. И я поднимаю ладонь с растопыренными пальцами, пропускаю сквозь них поток прохладного воздуха и, едва чувствуя, легонько поглаживаю ветер. Теперь можно отпустить себя, сдаться на милость собственных желаний, спрятавшихся по потаённым уголкам души.       Ведь осень уже наступила и терпеливо дожидается, пока ты осознаешь это в полной мере, пока тебя не ошеломит ударной рыже-зелёной волной пьяного веселья, не заставит потерять ориентиры и оставить в проводниках только первородные инстинкты, кричащие уже изо всез сил, подчинающие колдовскими голосами, чарующие интонациями: танцуй, беги, отдавай всего себя этой дивной дикой пляске, случающейся лишь один раз в год!       И ты слушаешь их, сдаёшься, рушишь все мыслимые и немыслимые рамки, кружась вместе с невидимыми партнёрами — семьёй — друзьями. Падая в изнеможении и снова поднимаясь, потому что боишься утратить этот момент. Осень ведь уже наступила. И она дождалась того момента, когда сможет пробраться в твою душу и крепко обосноваться там. До следующего возвращения из бездонных колодцев-небес на твёрдую землю.