развилки

Чёртов октябрь опять рыдает. Плачут жёлтые, облысевшие березы, плачут карнизы, балконы, куцые навесы перед серыми подъездами. Небо тоже серое, наверное, боги крепко подсели на табак. Осенние туманы преследуют город, как больные, кашляющие призраки. Они тают к девяти, но упрямо возвращаются каждое промозглое утро, цепляются за ботинки прохожих, за костлявые, черные ветки сырых кустов, за раскрытую форточку в спальне. Брожу по улицам бездомным псом. В кармане бряцает железный ключ о металлический бок зажигалки. В ней кончился бензин, поэтому теперь там ещё и влажный коробок спичек. Лёгкие болят от того, что курю на ходу. От того, что дышу стоящим в пробке проспектом. От того, что через три улицы — завод, давящийся вонючим дымом со времен сотворения мира. Иногда я думаю, что от этого завода мир и был сотворен. По образу и подобию. Разбитый асфальт, серые стены, бетонные заборы, нерабочие жёлтые фонари, — я знаю, что они жёлтые, потому что один — самый дальний — иногда мигает по ночам. Тот самый огонек в конце тоннеля. Жалкий и больной. В общем, историю про рай и яблоко придумал какой-то чудной романтик, а мы все родились от ребра этого завода — просто однажды кусок кирпичной трубы отвалился и упал, а из разбившихся кирпичей выросли грустные девятиэтажки и скрипучие качели, из пыли вылетели сизые голуби и вышли первые люди. Недаром же мы воюем за эти дворы испокон веков. Пальцы опять мёрзнут. Краснеют на холоде, алеют семафором, как раскрашенный кусочек чёрно-белой плёнки, которой осталось на четыре кадра, и я стою на путях, дожидаясь поезда. Позади — шумящая двигателями трасса, вокруг — стелется грязным морем сухая трава по пояс. За ней почти не видно рельсов, от чего состав будто рассекает поле надвое своим многотонным туловищем. Гремит, гремит, гремит адское чудовище, поднимает ветер, и я хватаюсь за шапку, чтобы не улетела. Ближе, ближе, ближе. Пятьдесят метров. Тридцать. Двадцать. Я посреди моря, где бушует ветер, разметая волосы. Поднимаю камеру, жду, пока настроится фокус. Десять метров, и я вижу. Каштановые до плеч. Шапка вязаная. Красная. И шарф. Лицо белое. Шаг вперед. Протяжный гудок и стук колёс. Пять метров. Четыре, три… Ещё шаг. Лицо белое, щёки красные. Два метра. Грохот оглушает. Шаг. Я смотрю, а камера падает куда-то под ноги. Белый. Красный. Свет семафора. Снег кожи. Я кричу. Смотрит вверх. Прямо на меня. Вагоны сменяют друг друга стремительно. Один за другим. Они играют свой страшный концерт, а я вижу только глаза по ту сторону адских путей. Они чёрные, как дым завода, как мокрый асфальт, как крыши спальных районов в любое время года. Каштановые волосы летают, кудрявые, обнимают густой волной белое лицо. Вагон — глаза-провалы — вагон — горящие скулы — вагон — раскрытые снежные губы. Ш-ш-ша, — выдыхают растерзанные рельсы, когда состав проносится мимо. Так тихо становится, что слышно гулкие удары внутри, где захлебывается кровью сердце. Я вместе с ним. Всё ещё смотрю в черноту глаз. Раз, и пропадает из поля зрения. Я ошарашенно моргаю и пялюсь теперь в серую стену леса вдали. Упал на колени прямо в щебенку, сгибается низко. Тонкий, как молодая ива, клонится под весом бесконечных туч на плечах. Ноги, оказывается, не каменные, и я по-прежнему могу ходить. Плетусь через траву, чуть не падаю, спотыкаясь о шпалы, наконец, добираюсь и опускаюсь рядом. Трясётся весь, как от боли. Бывает так больно, что не крикнешь, не заплачешь. Только и остается скрипеть зубами. Скребет белыми пальцами по ткани застиранных джинсов. В дырах — разбитые колени и старый пластырь. Шарф крупной вязки с бахромой — она, как кровь льется по черной куртке. Низвергнутые с небес ангелы были лишены своих крыльев: их вырвали с мясом, оставив жалкие кровавые обрубки. Рубиновые капли светились на чёрных перьях. Мне хочется погладить по ним, чтобы узнать, какие они под пальцами, жёсткие или лёгкие и мягкие, словно пух. Тянусь руками к рукам. Ледяные, снежные, горят. Замирает на миг и поднимает голову. Губы алеют, не белые больше. Истерзанные сто раз. Наверное, больно. Я молчу, потому что не знаю, что тут такого можно сказать. Уповаю на чудо — вдруг завод взорвётся, мы все умрем, и можно будет промолчать. Увидимся на страшном суде, дитя, тебя не отправят в ад. Глаза, оказывается, не чёрные, а серые. Как светлый дым от сигареты по утрам, как первый свет зимними днями, как облака после грозы. Рокочет, гремит вдалеке. Встаёт, затягивая свой шарф потуже, прячет острый подбородок в складках. Поднимаю его старый рюкзак, на нём сухие травинки и грязь, но это… это потом можно поправить. Берёт рюкзак, пряча ладони в рукава, и вдруг решительно меня обходит, переступает, какой-то весь уверенный, словно сама судьба, через железнодорожный путь, а я стою, как дурак, и жду, что же дальше. Небо бормочет всё громче. Шарит ногой в высокой траве, суетливо оглядываясь вокруг себя. Кеды у него тоже красные, все замученные и десять раз зашитые. Я с любопытством клоню голову к плечу, а сам он вдруг наклоняется и ловит что-то в пыльном море травы. В белой ладони серебрится маленькой рыбкой камера, про которую я уже позабыл. Осторожно протягивает её мне, как драгоценность. Так мы и стоим пару минут. Он — словно прекрасная гальюнная фигура на носу корабля, тянущаяся вперёд. Волосы цвета темного дерева развеваются, полы куртки распахнуты крыльями. И я напротив. Кажусь себе вдруг таким маленьким под таким огромным небом, в бездонной груди которого уже рождается первозданный плач. Ветер бьет в лицо. Он сам подходит, когда я уже собираюсь с силами, и вкладывает мне в ладонь фотоаппарат. Мы замираем на перекрестье железных дорог, не отпуская рук. В вышине гремит, и холодные потоки воды наконец обрушиваются на город, на поле, на наши лица. Плачет октябрь, рыдает плакальщица-осень. И всё зря.