Обитель разума мистера Тиуре

— Твою же ж мать! Это было всё, что он смог выдохнуть при виде странного местечка, в котором оказался. Дикая боль от карбонита, сжигающего кожу ледяным холодом, сменилась блаженным покоем и ощущением невесомости. Но Хан Соло не был бы Ханом Соло, если бы не ожидал какого-то подвоха. Какое-то время он парил в воздухе, пытаясь сообразить, где находится и чего ему ждать. Боль задницы от соприкосновения с полом была неиллюзорной. Хан ругнулся, зажмурился, затем открыл глаза, пытаясь понять, куда его вынесло. Местечко оказалось еще то — сплошной сон сбрендившего потребителя аккадского опиума. Правда, странно было, что запахов никаких не наблюдалось. Озадаченный Хан поднялся с твердого и явно каменного по текстуре пола и вытянул перед собой руки. — Что это за место? Собственный голос показался ему таким жутким, что он на время заткнулся. Медленно вдохнув, Хан выдохнул так же медленно и постарался взять себя в руки. Колени отчего-то дрожали и ноги подламывались. Он постарался представить себе лицо Леи, но дурная башка упорно подсовывала кошмарную физиономию Джаббы. Хана передернуло. — Это место из тех, в которые легко попасть, но очень трудно покинуть, — хриплый низкий голос, до дрожи знакомый, заставил вздрогнуть, — но я приветствую тебя, Хан Соло, здесь, в обители моего разума. — Чтоб тебе, — пробормотал Хан сквозь зубы, разворачиваясь и пытаясь рассмотреть в искажающемся, непостоянном пространстве того, кто говорил, — и здесь ты! Я надеялся, что хотя бы в заморозке мне не придется видеть твою рожу! — Ты не слишком-то вежлив, Соло, — хмыкнул высокий, мощный тип с раскосыми голубыми глазами на знакомом лице, материализуясь перед ним, — а ведь я выбирал голограмму, которая понравилась бы тебе. Хан попятился, дыхание куда-то подевалось. Паника нахлынула холодной волной, заставив онеметь руки и ноги. Зрелище было еще то — человеческий и довольно привлекательный мускулистый торс, растущий из тяжеловесной хаттовской основы. И лицо… твою же мать! Это лицо! — Отвали от меня! — онемевшими губами пробормотал Хан, упираясь спиной в невидимую стену. — Как я вообще к тебе попал? Насколько помню, заморозил меня не ты. — Заморозка — это лишь способ удержать тебя, Соло, — огромная ручища мягко коснулась щеки, — чтобы ты снова не сбежал. И ты — дар мне в знак союза. А то, что ты дашь мне сейчас — это всего лишь проценты с твоего долга. Те пятнадцать процентов, что ты мне обещал. — Верни меня Вейдеру, — Хан не мог оторвать взгляда от лица голограммы, — верни… твою мать… убери это! Ты же… лучше ты… Его снова затрясло. Он был согласен на что угодно, лишь бы не видеть это лицо — красивое, яркое, жестокое лицо, за которое когда-то умереть был готов. Кажется, его запрос удивил Джаббу. — Это лицо записано в той зоне твоего мозга, что отвечает за наслаждение, — сказал хатт, еще немного приблизившись, — как и это тело. Если оно не нравится тебе, это твои проблемы. Хан сжался в комок, пытаясь двинуться… но не мог даже пошевелиться. Руки прилипли к невидимой стене. Он дернулся, когда руки врага рванули на нем одежду. — Лучше прими образ принцессы Леи, — проворчал Хан сквозь стиснутые зубы, с трудом вдыхая и выдыхая спертый воздух, — так ты мне хотя бы понравишься. — Как всегда, слишком много слов и абсолютная глупость. Ты же не надеешься обмануть меня снова и сбежать? — ручищи Джаббы поползли по телу. — Боюсь, в обители моего разума единственный закон — мой. Он наклонился и медленно лизнул плечо Хана длинным раздвоенным языком. Раскосые голубые глаза вспыхнули желтым. Соло зажмурился, содрогнувшись от омерзения, пытаясь отвернуть лицо. Но даже этого ему не было дано. — Ты уродливый и тощий, но таковы все существа твоего жалкого вида, — Джабба рассмеялся своим гулким смехом, от которого по телу Хана поползли струйки холодного пота, — но что-то в вас все же есть. А теперь замолчи, человечишка, и расслабься. Хан обмяк, дыша через раз, полностью потеряв контроль над телом. Все его попытки хотя бы отвернуть лицо от мокрых поцелуев и прикосновений не увенчались успехом. Но утратив способность двигаться, он, к сожалению, не утратил слуха, зрения и прочих чувств. И все прикосновения Джаббы к его телу ощущались им в полной мере. Лицо Грейна склонилось над ним спустя почти десять лет. Снова это лицо, которое он ненавидел всей душой, всем сердцем. Он двести раз предпочел бы кошмарную рожу самого хатта, но тот, даже если и чувствовал это, никак не дал понять. Зато отлепил наконец Хана от невидимой стены и прижал к себе. Черт… не думать об этом… думать о Лее… о ком угодно… Джабба не торопился, уложив Хана на возникшую невидимую не то столешницу, не то подобие жесткой кровати. Играл с ним, как с куклой, раскладывая так, как хотел, оглаживая уже нагое тело, теребя соски. Хан хотел снова послать его куда подальше, пусть даже только словесно, но язык не подчинялся совершенно. Зато раздвоенный язык Джаббы уже исследовал его тело, опускаясь всё ниже. Дико захотелось зажмуриться, но Хан даже глаз закрыть не мог, приходилось наблюдать за растрепанной темноволосой головой, склонившейся над чреслами. Грейн Олгифф. Было время, когда Хан отдал бы всё, что имел, лишь бы оказаться в его объятиях, почувствовать вкус его губ на своих. Единственный мужчина, которого он смог бы любить. Единственный, кому Хан доверился однажды… и кем был предан. «Ненавижу! Ненавижу тебя!» В его власти оставались только его мысли. Но и они начали растекаться, уплывать, оставляя его наедине с врагом. Джабба поднял голову, одарив его ухмылкой Грейна Олгиффа, а затем коснулся языком его члена и оплел его вместе с яйцами, лаская, пока по телу Хана не начала разливаться жаркая волна. Ах ты ж… голова кружилась и мыслей не оставалось совсем, даже для ругани. Член встал столбом; посмеиваясь, чертов хатт переместился в изножье жесткого ложа и поднял ноги Хана, положив их себе на плечи. — И это тоже ты запомнишь, Соло, — рокотнул Джабба, приподнимая задницу Хана навстречу себе, — запомнишь навсегда. Хану показалось, что он сейчас порвется на две половины. Боль шибанула такая, что из глаз полились слезы, и как ни старался он сдержаться — не смог. Похоже, член свой Джабба уменьшать не стал из принципа, да и орудовал им как забойщик в шахте. Хан застонал, пытаясь пошевелиться, но тело превратилось в желе. И это желе сейчас почти до половины было насажено на мощный хер проклятого жирного ублюдка. Ухватив его за руки, Джабба подтянул к себе неподвижное тело и обхватил одной рукой за талию, а другой под плечи, медленными тягучими движениями насаживая на себя. И лицо Грейна нависло над лицом Хана, а раздвоенный язык снимал слезы с его щек. Руки Хана поднялись против его воли, ложась на плечи кошмарного любовника. Джабба играл им как марионеткой, не давая ни потерять сознание, ни даже глаза закрыть. Вверх-вниз, до упора… и огромный шершавый член, кажется, доставал до самого горла. А его собственный член терся о живот проклятого хатта. Хан смотрел в прекрасное лицо Грейна и пытался удержать мысли о Лее. Кто такая Лея? Он уткнулся лицом в мускулистую шею, по-прежнему не ощущая запаха, но чувствуя движение внутри себя. Он кончил, захлебнувшись беззвучным воплем, изливаясь на живот Джаббе. А потом сознание почти сразу затопило чудовищной болью, когда кислотное семя хатта хлынуло в его утробу, выжигая всё на своем пути. — Это научит тебя платить долги вовремя, — прошептал Джабба, ухмыляясь во весь рот… свой собственный рот… наконец-то. Хан молча смотрел на него, умирая. Ледяная боль сменилась ощущением тяжести. Он обо что-то ударился, тело казалось неимоверно тяжелым. А самое страшное — он ничего не видел. Кто-то держал его крепко, не давая снова рухнуть. — Кто ты? — пробормотал он онемевшими губами, всё еще во власти карбонитового кошмара. — Та, кто тебя любит, — произнес знакомый нежный голос, разрывая покрывало ужаса. Но не навсегда — и Хан Соло знал это так же точно, как и то, что случившееся в обители разума проклятого хатта пребудет с ним до конца жизни.