Разрезая прошлое

Рэй медленно поднял опущенную голову и посмотрел на своё отражение в зеркале. Комнату освещал только тусклый свет луны, проникающий из-под плотных занавесок, но этого было вполне достаточно, чтобы он смог себя разглядеть. Взгляд его сразу же упал на шею, потом скользнул ниже, к груди. Номерной знак был изрезан, как и клеймо Лямбды у него на груди. Теперь вместо них на шее и груди остались глубокие раны, из которых тонкими струйками стекала кровь. Она капала на пол, пачкала белоснежную рубашку, но Рэй, казалось, совершенно этого не замечал. Он всё так же продолжал неотрывно смотреть на своё отражение, чувствуя, как губы постепенно растягивались в кривой улыбке. В одной руке он сжимал осколок зеркала. Он неприятно впивался в кожу, оставлял кровоточащие раны, но и на это Рэй не обращал абсолютно никакого внимания. Его взгляд был прикован лишь к тем местам, на которых раньше располагались отметки. Те самые отметки, которые он так ненавидел, от которых жаждал избавиться. Когда Рэй смотрел на себя в зеркало, то чувствовал, как к горлу начинала подступать рвота. Он испытывал отвращение к своему отражению, к прошлому, к воспоминаниям, которые всплывали в голове каждый раз, стоило ему хотя бы краем глаза взглянуть на отметки. Он ненавидел, презирал это чувство, желал избавиться от него, сжечь и развеять пеплом по ветру. Он хотел бы забыть, выбросить, выкрестить воспоминания из своей жизни, но просто не мог. Как бы он ни пытался от них избавиться, они всё равно не хотели исчезать, оставлять его в покое. Они давили каждую ночь, каждый час, каждую минуту. Душили его тугой удавкой, сдавливали тяжёлым камнем грудь. Они преследовали его в кошмарах, а иногда и наяву, проявляясь галлюцинациями. А сегодня Рэй просто не выдержал всего этого давления. Глядя на своё отражение в зеркале, он просто уже не мог терпеть. Не мог больше смотреть на свой номер на шее, на клеймо Лямбды — знаки того, что он всего лишь скот, мясо премиального качества, которому прямая дорога в желудок демону. Поэтому сначала он разбил зеркало, а потом и разрезал отметки. Просто схватил первый попавшийся под руку осколок и начал резать-резать-резать, не останавливаясь ни на секунду. В этот момент он, казалось, совершенно не чувствовал боли. Он просто хотел избавиться от ненавистных отметин, которые напоминали ему о не менее ненавистном прошлом. Пока Рэй уничтожал клейма, перед его глазами проносились воспоминания из прошлого. Лаборатория, наушники, тесты, лекарства, кашель, приступы и тупая боль, разносящаяся по всему телу, — всё это он помнил очень, очень хорошо. Каждый день, проведённый на Лямбде, отпечатался в его памяти навечно, стал единственным выжженным в мозгу клеймом, от которого он просто не мог избавиться. В памяти возникали образы комнаты с белыми стенами, камеры, препараты, которые давали каждому ребёнку ежедневно. Но особенно хорошо Рэй запомнил приступы. Наверное, ни одна средневековая пытка не смогла бы сравниться с ними. Во время приступов его тело ломало, разрывало изнутри. Он кашлял кровью, казалось, почти выплёвывал внутренности. И всё это сопровождалось невыносимой головной болью и голосами, которые он слышал каждую секунду, пока приступ не прекращался окончательно. Когда же его наконец отпустило, все воспоминания вмиг испарились. Внутри стало по-необыкновенному легко, даже как-то пусто. Сил почти не осталось, но Рэй всё равно был доволен. Потому что он наконец-то не чувствовал того отвращения, что подкатывало к горлу каждый раз, когда он смотрел на себя в зеркало. Ему вдруг сделалось настолько хорошо, что даже захотелось улыбнуться. Впервые в жизни ему захотелось улыбнуться. И он сделал то, чего в этот момент желало его сердце. Правда, улыбка вышла далеко не счастливой. Наоборот, она получилась какой-то вымученной. Кривой, странной, безумной. Да и в глазах Рэя не было видно радости. Напротив, в них отражались лишь боль и чистое, глубокое отчаяние. То, что он испытывал на протяжении последних полутора лет. Сделав глубокий вдох, Рэй приложил руку, в которой держал осколок, к груди. Провёл пальцами по кровоточащим ранам, закусил губу. Теперь, окончательно придя в себя, он наконец-то почувствовал боль. Острую, колющую, проникающую под самую корку мозга. С одной стороны, она приносила ему страдания. Ведь он почти не мог пошевелиться: каждое, даже самое малейшее движение приносило ему лишь новые болезненные ощущения. Но с другой, он испытывал тихую радость, когда чувствовал боль. Ведь он осознавал, что теперь у него больше нет этих отметин. Больше нет тех цепей, которые сковывали его, не давали двигаться дальше. Боль — самая незначительная расплата за ту свободу, которую он обрёл наконец. И ради этого он готов был вытерпеть любые страдания. Ведь теперь он свободен. — Свободен… — еле слышно прошептал Рэй, как будто пробуя на вкус это слово. — Свободен… Я, чёрт возьми, свободен… — уже громче повторил он, и улыбка на его губах стала ещё шире. Из его груди стали вырываться тихие смешки. Он мелко затрясся и стал медленно опускаться на пол. Осколок выскользнул из его рук, оставив небольшой порез, и с тихим стуком шмякнулся рядом с ним. Однако Рэй уже не обращал на него внимания. Как и на другие осколки, разлетевшиеся по полу, на кровь, которая всё ещё текла по его коже, вообще на всё. Он просто обхватил себя руками и стал покачиваться из стороны в сторону, тихо приговаривая: — Свободен… Свободен… Свободен… В окно сквозь плотные занавески глядела бесстрастная луна. По комнате разносился тихий радостный смех, граничащий с безумием. Рэй так и продолжал раскачиваться из стороны в сторону, радуясь тому, что он наконец-то освободился от оков, что сдерживали его всё это время. Итак он провёл всю ночь, даже не заметив, как наступило утро.