neverwhere

Опавшее с деревьев золото осенних листьев теперь тускло гниёт на сырой земле, подёрнутое белесой изморозью юного, ещё неокрепшего снега. Пустое небо заглядывает в окна едва заметной мутью подслеповатых звёзд, пока вечерний сумрак убаюкивает притихшую квартиру, с заботливым сочувствием ограждая её ото всех лишних звуков. Мадара сидит на мягком старом диване и, укрыв ноги шерстяным пледом, бездумно смотрит в окно, наблюдая за летящими по ту сторону белыми хлопьями. Ждёт Обито, который должен прийти сегодня. В этот день всегда приходит. Мадара третий год живёт один. Разве что тяжесть, образовавшееся в груди мерзкой опухолью, составляет ему компанию и напоминает о себе каждый день. Обычно тихо, но настойчиво свербящая внутри иногда она набухает настолько, что забивается в горло и распирает рёбра, которые готовы треснуть под натиском колотых чувств. Он случайно замечает себя в зеркале – воспалённые глаза, давно потерявшие интерес к чему-либо, бегло проходятся по осунувшемуся лицу. Он постарел. То тут, то там проглядываются всё новые морщины. Некоторые напоминают о широких улыбках и заливистом хохоте, который некогда был так привычен, а некоторые – о нескончаемых слезах и боли, рвущейся из глотки наружу. Повреждённые сухие губы коротко вздрагивают от неприязни. Растущая внутри опухоль кормится этой вспышкой, которая, прокатившись внутри обжигающей волной, тут же потухает, уступив место привычной уже тоске и изъедающему чувству вины. Всё могло быть по-другому. Обито приносит с собой студёный воздух, наполненный запахом влажного снега и пряной гнили листвы. Мадара молча обнимает его – боится, что вместо слов изо рта могут вырваться болезненные хрипы. Обито замечает розоватый белок уставших глаз и то, как чужой кадык нервно дёргается, словно сглатывает обрывистые комья задушенных криков. Он теряется на мгновение: Мадара так же сглатывал льющиеся по щекам солёные ручьи, когда смотрел на застывшее лицо Хаширамы и с отчаянной одержимостью гладил безжизненные руки, будто мог разогнать ледяную кровь под одеревенелой кожей. Хаширама умер холодным октябрём. Растворился в одночасье и осел повсюду солнечной пылью, за которую невозможно схватиться. Мадара метался тогда раненой птицей, злился и не мог поверить, что нечто настолько яркое может так быстро и безвозвратно исчезнуть, а вскоре потух следом, оставшись наедине со своей пульсирующей пустотой. Хаширама заполнил собой всю его жизнь, пробрался так глубоко в сердце, как никто до этого, а потом просто исчез, попутно выдрав всё это с корнем. Всё, что остаётся Мадаре – трепетно хранить эти выцветшие осколки. Он научился ухаживать за цветами, которые никогда особо не любил и даже не знал их названий. Одолеваемый зародившимся внутри страхом потери, он холодеет каждый раз, когда видит увядающий лист. Укрывается шерстяным пледом, который достался Хашираме от отца. Так и не притронулся к шкафу с его вещами – только аккуратно сложил их в начале, пытаясь не замочить ткань льющимися без конца слезами. Он уже не кричал, только пытался унять трясущиеся руки и изредка втягивал носом новую порцию воздуха, но только сильнее задыхался, чувствуя, как его запах оседал в лёгких. От прежнего Мадары, которого Обито знал с самого детства, не осталось и следа. Он умер в тот день, когда Хаширама застыл навсегда, вместо пледа укрывшись осенней землёй. Мадара тоже хотел бы лечь рядом, но проклятое сердце продолжает гонять кровь по венам, не думая останавливаться. Пустая безжизненная оболочка, сломанная потерей и одиночеством и вздрагивающая каждый раз, когда вспоминает холод выцветшей кожи. – В этом году снег выпал раньше, – Обито заваривает чай на двоих и пытается хоть как-то заполнить тишину, нервно перебирая в голове темы, не связанные с Хаширамой. – Да, - коротко вздыхает. – В прошлый раз ты мне всю грязь домой занёс, будто каждую лужу в городе перебрал. Обито отпускает короткий смешок, привыкший к его ворчливости. Уголки сухих губ едва заметно вздрагивают вверх, и Мадара вздыхает чуть свободнее, провожая некогда потухшее солнце.