Лето под веками

Багажник закрывается с отчётливым металлическим кликом, и по голубому лаку пробегает белый зайчик — как маленькое солнце на ясном небе, такое же, как сейчас над головой. Ивайзуми проводит пальцами по нагретой поверхности. Неглубокие царапины покрывают её хаотичными росчерками, застывшими в глубине цвета и не ощутимыми на ощупь. Машина пусть и старая, но в своём роде благородная. Досталась Матсукаве от отца, а тот выиграл её в лотерею в начале семидесятых, купив «единственный-мать-его-билет-нет-представляете-чтоб-мне-так-везло». Глядя на неё, так и видишь старые радиоприёмники и округлые автобусы на разогретом асфальте в жаркий июльский полдень. Хаджиме представляет себя в ту эпоху: работал бы от зари до зари, стирал каждый день одну и ту же плохо сидящую ситцевую рубашку, с толком-расстановкой готовил ужин. Спал бы с одним человеком. Женщиной. Ни о чём не думал. Сквозь полоски нагревателя на заднем стекле просматривается затылок Ойкавы. Вот он тряхнул головой, вот подался вперёд, в проём между сиденьями. Волосы всё такие же: мягкие волны коричневого — коричного — оттенка. Чистые, лёгкие и тонкие — пальцы на правой руке сгибаются сами собой. Он с усилием отрывается от машины, волос Ойкавы и звенящего утром воздуха. Ныряет внутрь и захлопывает дверцу — она как будто не подходит, не пристаёт, не вписывается своим отстающим краем. Так и тянет хлопать ей снова. И снова. И снова. А потом автомобиль дёрганно трогается с места, и путешествие становится неотвратимой реальностью. Начало пути — стихийный обмен новостями, похрустывание чипсов и обсуждение плана действий. Хаджиме не верится, что они всё-таки смогли выбраться. Утром, когда он отрешённо гипнотизировал сочетание чёрного кофе и белой керамики, тишину квартиры разбил колокольный перелив звонка. Ивайзуми был почти уверен, что это Ойкава решил сказаться больным, что ему надо помочь бабушке связать свитер, или он звонит сообщить, что легендарная машина Маттсуна не заводится и «давайте как-нибудь в другой раз» — один из тех мифических других разов, о которых постоянно упоминают, но так и оставляют в вечном будущем. Но звонил не Ойкава, а Ханамаки: не завалялся ли у великого и мудрого Ивайзуми лишний спальник? И не соблаговолит ли уважаемый сир спуститься вместе с оным к поданной карете? Ивайзуми почти улыбнулся. Он почти улыбается и сейчас. Мимо проносятся рекламные щиты, дома, живые и неживые изгороди. Мелькают ворота, почтовые ящики, проёмы улиц — едва он успевает зацепиться взглядом и мысленно продлить уходящую в сторону аллею, как движение уводит его дальше, ломая геометрию, на долю секунды выстроившуюся в голове. На следующей улице то же самое. Ивайзуми откидывается на сиденье, расправляет ладони на ворсистой обивке. Собираясь, он выдвинул особый, летний ящик шкафа. Потом с минуту рассматривал крохотный логотип на поло и несколько раз погладил вышивку. А ведь и правда. Ведь было же. За бесконечную, безбрежную, беспокойную зиму он начисто позабыл про эти вещи, а первые недели тепла носил что-то другое, официальное. Наверное, поэтому футболка и шорты отдавали новизной, но новизной особой, прошлогодней. После поворота солнце начинает лупить в лобовое, и Маттсун, щурясь, опускает щиток. Крутит руль он очень уверенно, будто не вылезал из машины всё то время, что они не виделись. Он похож на сёрфингиста, выточенного солнцем и солью. На светофорах постукивает пальцами по оплётке руля. Загорелое запястье перехватывают браслеты — один из тёмно-коричневой кожи, другой из каких-то чёрных бусин. Матсукава потряхивает курчавой гривой, и Ханамаки прибавляет громкость. С нехарактерной для своих лет бойкостью Тойота пробирается сквозь витые лабиринты окружных автострад. В широкой асфальтовой полосе впереди есть что-то жизнеутверждающее. После развязок город не заканчивается: он тянется, расползается по окрестностям. Дома ютятся друг к дружке, словно каждый из них пытается стать как можно ближе к соседу. Они тоже ютятся: весь салон — локти и колени. Особенно колени. Ойкава каким-то чудом умудряется закинуть ногу на ногу, опереться на окно и выгнуть шею. Ивайзуми по-прежнему нравится слушать его голос, видеть мягкий профиль. Он не боится смотреть, но и не смотрит дольше, чем нужно. Сердце немного частит, хотя Хаджиме и кофе-то не допил — так и оставил чашку на подоконнике. Вспоминается, как в детстве его нещадно укачивало даже во время самых коротких школьных экскурсий, что уж говорить о том дне в средней школе, когда они всем классом отправились в Нагано. Ойкава тогда тоже не пошёл на Олимпийский стадион: сидел рядом с Хаджиме на бетонном поребрике и чертил носком кроссовка свои первые волейбольные схемы, пыльный и счастливый. Закрыв глаза, Ивайзуми может снова его увидеть. Логично, что Ханамаки сидит спереди, а они с Ойкавой расположились на заднем. У Макки на телефоне открыты карты. Сначала он даёт Матсукаве преувеличенно обстоятельные указания, имитируя интонации навигатора, но потом отвлекается: выкручивает ручку и высовывает руку, ловя сопротивление воздуха. Уши тут же заполняет шум. Ветер врывается в голову, выдувает зимнюю слякоть, выцветшую неловкость и прошлогоднего Ивайзуми. Сквозь ярящийся ветер Ивайзуми смотрит на волосы, то и дело появляющиеся из-за подлокотника. На солнце кажется, что они состоят из разноцветных точек, в которые угодила радуга. Рот Матсукавы открывается в немом напеве. Ханамаки закрывает окно, и магнитола обретает голос: Дебби Харри поёт про сердце из стекла. Все слова понятны, но в общий смысл не складываются, поэтому Ивайзуми придаёт им свой. Мелодия похожа на отскакивающий от площадки мяч, которому не нужно соблюдать гравитацию. Эти скачки подхватывают, придают лёгкость и одновременно бередят душу ненайденным, непонятым, ускользающим. Солнечные лучи заваливаются в салон, по касательной проходятся по потолку, толкаются то в одну, то в другую сторону, словно пытаясь что-то нащупать. Разговор скачет от фильмов к глобальному потеплению и обратно — Ивайзуми то ловит его, то отпускает. Ханамаки вдруг оборачивается и высовывает язык, демонстрируя его Ойкаве. Два небольших металлических шарика блестят от слюны, тонкая перегородка теряется в розовом, малиново клубничном. Через пару секунд Макки убирает язык обратно и облизывает губы. Он улыбается так, что видно самые кончики зубов. Ивайзуми не знает, почему дышать становится тяжелее — в хорошем смысле, будто воздухом не столько дышишь, сколько ешь его. Скорее всего, дело в лете. Лето застало его врасплох, накатило зелёно-синей волной из-за раздвинутых штор, ворвалось в дом смехом Ханамаки и ленивым переругиванием Ойкавы и Маттсуна. Лето грело шею, когда он стоял на парковке, отдавалось под ложечкой вместе с несущейся по автострадам машиной, разливалось под веками невнятным предвкушением. Лето проявляет себя во всей красе, когда Ивайзуми упирается локтем в трещину стола в придорожной кафешке. Висящий в углу телевизор поёт сладкими девичьими голосами. За стеклом у кассы томятся политые глазурью пончики, над ними призывно горит рекламная панель с сочетаниями френчдогов, картошки и газировки. Пропеллер вентилятора на потолке вяло размешивает густой, слишком тёплый воздух. Шея потеет, и Ивайзуми заставляет себя расслабиться, слиться с пространством. Напротив — решительное и азартное лицо Ханамаки. Брови у него чуть сдвинуты, а между губами тонкий просвет, и, если Ивайзуми чего и побаивается, так это того, что Макки вздумается провести по ним языком, сверкая пирсингом. Ойкава, опирающийся на спинку стула за спиной Хаджиме, рассуждает о том, что остановки — важный, можно даже сказать непременный, элемент путешествия. Мимо проходит женщина с ребёнком на руках. Крошечные ботинки на липучках забавно взлетают, когда она перехватывает его поудобнее. Женщина бросает любопытный взгляд на их компанию. Интересно, как они отражаются в незнакомых глазах? Можно ли увидеть, как сильно они срослись? Ханамаки качает головой от одного плеча к другому, изображая боксёра на ринге. Его предплечье чуть длиннее, чем предплечье Ивайзуми. Мгновение — и по руке проходит знакомое ощущение силы, откликающейся на давление извне. Ножки стула со скрипом проезжают по плитке, Ханамаки сжимает пальцы, и Ивайзуми представляет, как он повёл бы себя, если бы выиграл. У каждого есть что-то, что не получается отпустить. Мышцы дрожат, правая рука Ивайзуми приближается к столу, а левая стискивает колено. Макки кусает губы и щурит ресницы. Майка на нём без рукавов, и всё, что происходит, по меньшей мере красиво. Ойкава снимает их на видео, Маттсун скрещивает руки на груди. Усмехается. В том, чтобы собраться с силами и мысленно перелить всю энергию в руку, самое интересное. Ханамаки хорош, даже слишком, поэтому Ивайзуми старается как никогда, и его потряхивает от напряжения, когда костяшки Макки наконец касаются стола. Ойкава присвистывает, Матсукава треплет Ханамаки по волосам, а Ивайзуми не находит слов, чтобы описать, что именно чувствует. Слово приходит на ум позже, когда они по неширокой тропинке поднимаются в гору через изумрудно шумящий лес. Ивайзуми идёт, не упуская ничего. Он ловит — звуки, запахи, образы, ощущения. Хочется унести с собой если не всё, то хотя бы самое главное: солнечные пятна, пляшущие на лице Ойкавы — одно на лбу, другое на подбородке; густой смех и белозубую улыбку Маттсуна; просвеченные солнцем листья; травинку между пальцами; пение птиц; то, как выражение лица Ханамаки меняется со скучающего на лукаво-озорное; то, как они с Ойкавой пропихивают липовые листья под солнечные очки, чтобы не обгорели носы. И всё-таки Хаджиме отметает это слово. Отметает просто потому, что без него как-то лучше. Неопределённее. Что-то подсказывает, что рационализировать не нужно. Нужно валяться на расстеленном на поляне пледе, рассматривая яркую, пульсирующую под веками теплоту. Не думать о будущем, не строить планов. Присутствовать в этой самой минуте и больше нигде и никогда. Когда он снова открывает глаза, цвета не сразу выделяются из белизны, но Ивайзуми так же радуется их возвращению, как радуется отскакивающему от пальцев мячу, чужой футболке, надетой без разрешения, стекающему по подбородку арбузному соку и внезапной рукопашной с Матсукавой, после которой приходится вынимать из волос листья. Это похоже на то, как с грохотом и брызгами врываешься в воду после прыжка с высокого берега — глубоко, захватывающе. Наполненность не отпускает. Маттсун разводит огонь: складывает поленья индейским шалашом. Ойкава зависает над ним, уперев руки в боки, делится ценным мнением — что подвинуть, что переложить. Матсукава смотрит на него исподлобья, чиркает зажигалкой. В прошлом году он обошёл с рюкзаком на плечах весь Хоккайдо. На лицах — розоватые отсветы пламени. Они перемещаются по скулам Макки, то дальше, то ближе, играя с тенью, совершая почти поступательные движения и откатываясь назад. Глядя на это можно вообразить тысячу вещей: что они беженцы, последние люди на Земле. Что впереди у них долгое путешествие. Что им по восемнадцать. Тонкие бочка пивных банок соединяются с характерным жестяным стуком. Во рту горечь и пузырьки. Макки ворочает угольки кривой обтрёпанной палкой. По тому, как шевелится его челюсть, Ивайзуми догадывается, что он трогает свой пирсинг — выгибает язык и слегка посасывает. Костёр трещит, и яркие искры взметаются в асбестовое небо под действием волшебной тяги. Хочется петь. Ойкава протягивает руки к огню. Ивайзуми уверен, что понимает его, только это ничего не меняет. На самом деле, не так уж важно, кто они друг для друга — друзья, сокомандники, братья лета и леса. Хочется быть рядом, ближе — вот и всё. Ойкава убирает одну руку за спину. Другую он держит перед собой и смотрит на Хаджиме. Маттсун ухмыляется. Ханамаки смотрит хитро и хищно. Ойкава закатывает глаза. Ивайзуми вдыхает запах дыма и кладёт свою ладонь на руку Ойкавы, чувствуя сердцебиение. Бьётся его собственное сердце, но кажется, что ритм происходит откуда-то извне. Сверху опускается рука Матсукавы. Ханамаки приканчивает свою банку пива и присоединяется к остальным, замыкая цепочку. Тёмные деревья по краям поляны превращаются в стену. Если отвернуться от костра, глаза не сразу смогут различить оттенки и очертания, но небо совершенно точно звёздное, и можно запросто отойти, прижаться спиной к коре и целоваться, дыша сосновой смолой, чувствуя вкус пива и немного сходя с ума. Ивайзуми отдаёт себе отчёт в своей сентиментальности, он целиком и полностью смирился с ней за время поездки. Все молча стоят рядом, запоминают. Взгляд Хаджиме встречает другой, прямой, со смешинками. Ивайзуми смотрит в ответ так долго, что вопросы отпадают — главный так точно — и замирает, когда видит поднимающиеся вверх уголки губ и едва различимый кивок. Когда он снова открывает глаза, они всё ещё в лете, всё ещё в солнце, съёзжают на боковую дорогу. Ветки кустарника бьют по боковому стеклу. Ойкава просыпается, отрывает голову от плеча Ивайзуми. Маттсун поправляет зеркало заднего вида и сообщает, что они почти приехали. Макки слегка потягивается. Хаджиме думает о том, какой же он дурак. Дурак каждый раз, когда специально находил дела, считая, что так будет лучше. Дурак, хмурящий брови. Дурак все эти месяцы. Колёса крутятся, дорога петляет, слева и справа чередуются горы, долины, рощи, ручьи. Ивайзуми проводит руками по бёдрам, садится прямее и облокачивается на кресло впереди.