The thing that is all mouth

— Флойд, — произносит Азул. Он не поднимает головы от документов, и это бесит даже сильнее, чем тщательно отмеренная доза раздражения в его голосе. Флойд обиженно закусывает губу: с Азулом весело, когда он сердится и кричит, но не похоже, что сегодня удастся его довести. — А-азу-у-ул, — тянет он в ответ, потому что нельзя же уходить, даже не попытавшись. Дергает за рукав, переворачивается на спину. Он специально лежит на рабочем столе Азула так, чтобы не заслонять ему бумаги, но постоянно напоминать о себе движением на периферии зрения. Это давно испытанный и надежный прием — и действительно, Азул откладывает ручку и смотрит на него. — Ты мешаешь мне работать, — терпеливо, словно ребенку, объясняет он. Как будто Флойд и так не знает. — Иди поиграй с Джейдом. — Он в общем зале, в общем зале мальки, в общем зале скучно, — скороговоркой вытараторивает Флойд. За бликами очков не видно глаз Азула, и это скучно тоже. Флойд тянется их снять, но Азул отбивает его руку — резко и хлестко. — Не мешай мне работать, — повторяет он. — Иначе придется придумать тебе наказание. Это звучит тоскливо. Флойд уже почти готов встать и уйти, но тут Азул наклоняет голову, и блики перестают прятать его взгляд. В нем — ни капли того равнодушия, которым щедро приправлены все его слова. Часть про наказание — это предложение, а не пустая угроза, и Флойд не может удержаться от широкой улыбки, когда это понимает. — О, это меня так пугает! — восклицает он. И даже не дергается в сторону двери. Азул закатывает глаза. Но разделяет стопку документов на две части, оставляя себе меньшую, кладет ее рядом с собой на диван, берет карандаш вместо ручки. И командует: — Отодвинь стол в сторону. Просьба внезапна, но Флойд быстро стекает со стола, чтобы его передвинуть. Искорки интереса наполняют его, словно пузырьки воздуха — лимонад, и оттого он сам себе кажется безумно легким. Это приятное чувство, Флойд хочет испытывать его почаще. Азул одобрительно кивает и продолжает: — Пиджак. Из пиджака Флойд выпутывается с такой же похвальной скоростью. Азул даже не возражает, что пиджак этот оказывается смят и отброшен в сторону. — На колени. В первый миг Флойду кажется, что он ослышался. Но Азул приподнимает бровь, сжимает губы в тонкую линию. По его лицу ясно, что Флойд может принять правила игры — или катиться ко всем чертям. Не игры, думает Флойд. Наказания. Он сглатывает и падает на колени перед Азулом, так резко, что наверняка набивает себе синяки. Это неважно, потому что Азул улыбается — “молодец” — и небрежно заправляет черную прядь ему за ухо. Чуть шершавый хлопок перчатки проходится по самому краешку уха, спускается вниз, к мочке. Сережка звенит, и Флойду мгновенно становится горячо. Он жмурится, ластится к ладони, словно прирученный дельфин. И — поскольку он все же мурена, все же хищник — поворачивает голову, прихватывает указательный палец зубами. Азул фыркает, но поворачивает кисть так, чтобы Флойду было удобнее стащить перчатку. Азул податлив, как морское мелководье, и неумолим, как глубины океана: он нередко потакает им двоим в подобных мелочах, но никогда не уступает в главном. Флойду хочется вжать его лицом в черную кожу дивана, искусать бледные плечи, разорвать на куски и поглотить. Флойду хочется рассмеяться и откинуться назад, подставить под щупальца свою шею с такими хрупкими, ломкими позвонками. Он только облизывает губы и раздвигает колени шире: шов на брюках начинает неприятно давить. Азул стягивает вторую перчатку и поднимается на ноги. — Руки. И, не дожидаясь, пока Флойд послушается, сам заходит за спину, заводит ему руки назад — предплечье к предплечью. Новая поза заставляет потерять равновесие, покачнуться, но Флойд не пытается вырваться, пока магия Азула связывает его не хуже рыболовных сетей: тех, что тонки на вид, но не рвутся, даже если дернуть со всей силы. — Азул задумал что-то интере-есно-о-ое, — выпевает он. Азул в отместку за поддразнивания сжимает его подбородок пальцами, заставляет повернуть голову направо, затем налево: словно выбирает овощи для кухни на рынке. Кто другой оскорбился бы — но Флойд знает, что Азул не довольствуется ничем, кроме самого лучшего. Это правда, что они с Джейдом выбрали его сами, но и Азул, окинув весь мир оценивающим взглядом, тоже выбрал себе их — их, никого другого. — Возможно, — соглашается он наконец. Отпускает Флойда, в два шага оказывается возле отодвинутого стола, что-то ищет в ящиках. Азул никогда не перестает их удивлять — к этому стоило бы привыкнуть, но у Флойда никак не получается. Поэтому он даже не сразу понимает, что за предмет тот достает: металлический блеск мешается с переплетениями кожаных завязок, и Флойд уверен, что никогда не видел его раньше. Азул встряхивает, расправляет — и возбуждение пополам со страхом ударяет Флойда, как хвост электрического ската. Вот, значит, каким образом Азул хочет заставить его замолчать, заставить его подчиниться? — Флойд, — повторяет Азул: не угрожающе, но твердо. Твердость эта сродни не каменной стене, а дубовой двери: ты можешь остаться перед ней, а можешь уйти, если знаешь, как надавить на ручку. Азул позволит ему и то, и другое. Даже не так: у Азула есть план на случай, если Флойд уйдет, и есть план на случай, если он останется. Вот почему Флойд остается. Он широко открывает рот, чтобы закусить кольцо. Азул застегивает ремешки у него на затылке, с искренней заботой перепроверяет, не перетянул ли. Вот еще что ему так нравится в Азуле: его способность ударить с размаха, а затем предложить платок, чтобы вытереть кровь, и не чувствовать в этом никакого противоречия. Милосердие Азула проросло из черного-черного семени, цветом — что чернила осьминогов. Флойд ни за что бы не принял его, будь это иначе. Рот мгновенно наполняется слюной, которую теперь невозможно сглотнуть, кольцо неприятно давит на небо, но взгляд Азула полон глухого, темного удовлетворения. Под таким взглядом собственная беспомощность ощущается сильнее, ярче, и Флойд выдыхает вопросительный, хнычущий звук — еще не стон, но уже почти. — Так лучше, — говорит Азул. Садится обратно на диван, разводит ноги — очевидное приглашение. — Иди сюда. В оболочке из мягкого тона — ни с чем не сравнимая сталь приказа. Приказы Азула не всегда нравятся Флойду, но с ними никогда не скучно. С Азулом никогда не скучно. Он двигается неловко, с трудом, сантиметры до дивана приравнены к километрам подводных пещер. Колени саднят, когда он наконец подбирается ближе, прижимается виском к горячему бедру под гладкой тканью штанов костюма. Азул расстегивает пояс медленно, нарочно дразня. Флойд утыкается носом ему в ширинку, капает слюной на молнию, осознавая, что мешает, но не находя в себе желания отодвинуться даже на секунду. Азулу приходится самому оттянуть его за волосы, чтобы приспустить брюки. Он еще не возбужден, но это пока: Флойд не может сомкнуть губы, но гладит языком чувствительное место под головкой члена, широко и мокро слизывает первые капли смазки, и Азул у него над головой сладко вздыхает, закидывает одну ногу ему на плечо, заставляя прижаться ближе, позволить члену скользнуть дальше в рот, лечь на язык приятным весом. Флойд прикрывает глаза от удовольствия, прежде чем понимает, что что-то не так. Азул не двигается. Флойд мычит нечто вопросительное. Пробует качнуть головой сам, но Азул намекающе надавливает пяткой ему на поясницу. — Место, — приказывает он. Голос у него ровный, спокойный, как будто не его член тяжелеет, наливается кровью у Флойда во рту. Наказание, вспоминает Флойд. Он снова, снова, снова недооценил изобретательность Азула — горло сдавливает от злости, восхищения, гордости, жадности. Весь Флойд — одно сплошное желание. Желание, которое Азул не собирается удовлетворять — пока. Вместо этого он опирает планшет на его лоб, заслоняя ему свет, и Флойд закрывает глаза, старается дышать размеренно, через нос. Слюна стекает по подбородку, Азул наверху задерживает новый вдох, карандаш напряженно потрескивает в его пальцах. Флойду остается лишь ждать — и он ждет послушно: мурены умеют часами сидеть в засаде, разница тут только в том, кто же в итоге окажется добычей — впрочем, что тут предугадывать, когда Флойд не может сомкнуть зубы, даже если бы захотел. От возбуждения кровь кажется кипятком, лавой: приятно, жарко, невероятно. По легкому давлению карандаша и шелесту бумаги можно примерно подсчитать, сколько документов Азул уже отложил в стопку сделанного, но Флойд сбивается примерно на пятом. Голова кружится, думать не получается и не хочется. Хочется Азула. Чтобы он оставил свою работу, приласкал, выебал как полагается, как умеет, кончил ему в рот и не отстранялся, пока Флойд, давясь и кашляя, не сглотнет. Хочется, чтобы он обратил на Флойда внимание. Флойд одинаково легко переживет и выматывающую нежность, и нарочитую грубость: не вытерпит только Азула, который игнорирует его. Он выдавливает из горла низкий, протяжный стон: посмотри на меня, на меня, на меня, не на бумаги, достаточно этого всего. С трудом гладит онемевшим языком выступающую снизу венку на члене, и Азул вздрагивает, выдыхает с присвистом. Что-то хрустит, резко и неприятно, будто ломается рыбья кость, но Флойд не может понять, не хочет понять, что, пока свет люстры не обрушивается на его глаза снова, принуждая прищуриться. Азул откладывает в сторону планшет и — ах — обломки карандаша. — Совсем не умеешь ждать, — роняет он с игривым осуждением, легко и спокойно перекладывая всю вину на Флойда. Одна его нога все еще закинута Флойду на плечо. Вторую он чуть приподнимает, прикасается почти нежно носком туфли к чуть ноющему от твердого пола колену, наклоняется — такой гибкий даже не в истинном обличье — наступает на сведенное судорогой бедро: слишком близко от ничего не скрывающего бугра на штанах. У Флойда стоит так, что это невыносимо, и он почти инстинктивно пытается податься ближе. Азул замечает — разумеется — усмехается зло и мимолетно. И поворачивает ступню, нажимает острым ребром каблука. Низкий вой клокочет у Флойда в горле: ему больно, ему хорошо, он едва-едва дергает бедрами назад, только чтобы снова качнуться вперед, притереться. Прикажи Азул сейчас опуститься вниз и вылизать ему туфли — он течет так сильно, все белье уже мокрое от смазки, наверняка испачкал даже сквозь ткань — Флойд бы сделал это не задумываясь. — Посмотри на себя, — говорит Азул. — Трешься о мою ногу как, — он делает паузу, — течная сука. Он нарочно использует человеческие сравнения, человеческие оскорбления — Флойд знает, но все равно сбивается с ритма, всхлипывает. — Я думал взять тебя прямо тут, — Азул чуть изменяет позу, убирает ногу, и Флойд скулит от разочарования. — Но, пожалуй, не стану. В конце концов, какой хозяин станет трахать своего питомца. Лицо у Флойда давно мокрое от слез, но уголки глаз начинает печь сильнее, когда он представляет: Азул бы не развязал его, не дал бы ему опомниться, заставил бы перегнуться через стол и взял бы так, с тем же деланным безразличием. Флойд даже не смог бы закусить губу, не смог бы зажать рот руками — его стоны услышал бы весь этаж. Пожалуйста, думает Флойд, пожалуйста, — но он не может даже попросить: Азул лишил его всех возможных способов получить желаемое. Сделал так, что Флойд может только принимать то, что Азул пожелает ему дать. Пожалуйста, повторяет он мысленно, пожалуйста, пожалуйста, хоть что-нибудь, — Азул медлит, как будто не может принять решение. Азул милосерден, но на земле добивающий удар тоже называют ударом милосердия, и он может сейчас прекратить все, оставить Флойда в своем кабинете одного, а сам легко и быстро додрочить в прилегающей ванной комнате, представляя себе его ловкий язык, горячий рот, или хуже — ничего не представляя: и Флойд жмурится, крепко-крепко, от пока еще не ставшей реальной обиды. Но Азул легко-легко гладит его по голове, следом похлопывает по затылку: наконец, наконец разрешает двигаться. От его кожи пахнет солью, и горечью, и еще каким-то земным шампунем, и еще жизнью, кровью, самим Азулом. Флойд захлебывается благодарностью — и слюной, но не отстраняется, только насаживается глубже. От недостатка кислорода у него перед глазами пляшут черные точки. Горло судорожно дергается, в бестолковой попытке не то вдохнуть, не то сглотнуть. Азул тихо стонет, пальцы в волосах Флойда сжимаются крепче. Флойду кажется, что он готов умереть вот так: на коленях перед Азулом, с его членом во рту и влажным пятном на своих штанах. Но, разумеется, Азул этого не позволяет: оттягивает его голову назад, дает легким втянуть воздух. От этого в груди становится широко и больно, как от сломанных ребер. Азул и вправду мог бы их сломать. Оттолкнуть, заставить завалиться назад, неловко упасть на все еще связанные руки, а после — наступить, надавить на грудную клетку тем же самым каблуком. Или ударить тростью — силы ему хватит даже в человеческом облике. Но Азул никогда так не поступит. Азул — способный находить удовлетворение в необходимой жестокости при всей своей нелюбви к жестокости излишней — всегда знает, что Флойд может выдержать. Что Флойд выдержит с удовольствием. Он взъерошивает Флойду волосы, прежде чем сжать их в кулаке и начать двигаться, не слишком быстро, но с оттяжкой: загоняя член Флойду в глотку и замирая так на несколько томительных мгновений. Это приятно, это страшно, это восхитительно — особенно когда в какой-то момент секунда перетекает в следующую секунду, та — в следующую, а Азул не спешит отстраняться. В голове от этого гулко, ритмично бьется пульс — тум-тум, ускоряющийся барабанный бой. Флойд не может вдохнуть, не может отодвинуться, ничего не может сделать, весь его мир: член в горле, рука в волосах; весь его мир: Азул, Азул, Азул. Он кончает вот так, не прикоснувшись к себе, долго, почти мучительно: удовольствие изламывает, болезненной судорогой скручивает все тело, но это так хорошо, что он едва не теряет сознание. Комната плывет перед глазами, Азул заставляет его качнуться назад — Флойд почти ненавидит его за это, слабеющий вкус на языке кажется невыносимым, хочется еще, еще, еще — и несильно, без замаха бьет его по щеке. Даже такая пощечина обжигает, он ахает, давится резким вдохом и только тогда понимает, что не дышал. И чувствует, как дрожь возвращается, накатывает новой волной. Азул гладит его лицо, большим пальцем ласково стирает слезы, шепчет “тише” — разве Флойд был громким? Разве Азул не хотел бы, чтобы Флойд был громким? Чтобы глупые гуппи, которые порой смотрят слишком заинтересованно на него в кафе, поняли, что не стоит заглядываться на чужое?.. Лицо Азула расплывается перед глазами. Флойд думает — мысли расплываются тоже, словно оставленное на солнце мороженое, — что гуппи, вообще-то, смотрят и на Азула. И что Азул никогда не смотрит на гуппи: только на Флойда, только на Джейда. И что кляп с кольцом сделан под заказ, под острые зубы мурен. От этого ему становится тепло и уютно внутри. Он льнет к прохладной ладони, стонет на вдохе. Азул трет ему уголки губ — теперь его рука мокрая от слюны, и Флойд тянется к ней языком. Приглашает. Азул не задает глупых вопросов: целует напоследок в лоб и снова вплетает пальцы в волосы. И больше не сдерживается — трахает его рот быстро и жестко, будто стремясь закончить скорее, и это такой контраст с недавней мягкостью, что будь Флойд чуть менее уставшим — у него встал бы опять. Но он глина под руками скульптора, разогретая, податливая, расслабленная. Азул запрокидывает голову, когда кончает, — Флойд не видит его лица и ему немного жаль. Отстраняется он спустя маленькую вечность, отодвигается, смотрит вниз. Флойд представляет, как выглядит: мокрый подбородок, влажные губы, открытый рот, полный семени и слюны, как будто его специально попросили не глотать, а продемонстрировать. Представляет — и нарочно проходится языком по зубам, собирая — а скорее размазывая белесые следы. — Хороший мальчик, — выдыхает Азул. Руки, расстегивающие ремешки на затылке Флойда, едва заметно подрагивают. Флойд закрывает рот тут же, стоит Азулу достать кольцо, быстро сглатывает раз, другой, третий, облизывает губы. Опирается лбом на колено Азула и сидит так, не шевелясь, пока Азул застегивается, одним жестом растворяет путы на его руках и дальше гладит его по волосам, словно и в самом деле послушного пса. Гав, думает Флойд. Сил поддразнить вслух не хватает, мышцы кажутся желейными медузами, затекшие предплечья колет сотней мелких иголочек, и он меняет позу, слегка заваливается набок, садится на пол, давая отдых уставшим коленям. У Азула неспешно выравнивается дыхание, и Флойд бы просидел вот так, у его ног десятки, тысячи лет. Но мобильный Азула жужжит сообщением, будто надоедливая муха. Флойду немного хочется разозлиться на него, но его тело все еще корабль, легко покачивающийся на волнах во время солнечного полуденного штиля. Он знает, что вибрация у Азула стоит на сообщения только двух людей, и что Джейд не стал бы тревожить их без важной причины. Действительно, Азул бросает лишь взгляд на экран и неодобрительно поджимает губы. “Нужно кого-нибудь обнять?”, собирается спросить Флойд, но вместо слов мычит что-то невнятное. Азул — умница Азул — понимает его и так. — Отдыхай уже, — вздыхает он. Перекладывает голову Флойда со своих колен на диван, поднимается. Взмах ручки — и подозрительные пятна на его брюках исчезают, как и не было, его внешний вид снова в полном порядке. На щеках все еще налет румянца, но холод коридоров сгонит его не больше чем за минуту. Конечно, это не все — Азул улыбается чуть мягче, чуть довольней: ленивая сытость проглядывает в плавности его движений. Флойд на миг испытывает острый, холодный прилив ревности, когда понимает, что таким его увидят гуппи в кафе, прежде чем вспоминает: только они с Джейдом могут уловить эти различия. Только они с Джейдом — а если при взгляде на такого Азула у Джейда на секунду сведет скулы от зависти, так Флойд, собственно, ничего не имеет против. Джейд после найдет способ взять свое, а Азул — получить от этого способа удовольствие, или выгоду, или и то, и другое. Флойд любит их обоих так сильно, что не может не любить и их маленькие игры в белое и черное, не может отказать, когда они просят подыграть. Он жмурится, прижимается виском к черной коже. Еще немного, договаривается он сам с собой, я побуду здесь еще немного. Когда он открывает глаза, Азула в комнате уже нет — но пиджак Флойда поднят с пола и аккуратно повешен на вешалку, на столе стоит стакан воды и лежит пачка салфеток; заботливый Азул, глупый Азул, Флойд мог бы просто использовать очищающее заклинание тоже, Флойд мог бы просто… Вместо всего, что он мог бы сделать, Флойд тянется к забытым на диване обломкам карандаша и нежно сжимает в ладони, как хотел бы сжать — и сожмет как-нибудь потом — самого Азула. Как если бы они были бесценным сокровищем, которое он никому ни за что не отдаст.