Сойти с ума, прогуляться и вернуться

      Спать — безумие.       В такие моменты Хаято благодарит свою крепкую психику. У него погибла мать, периодически катают по полу, бьют по почкам, в будущем мертв Десятый, под ударом оставшиеся ему близкие люди, а он, кажется, в полном порядке.       А ведь мог стать, например, как Занзас. Тот же вообще головой пошел, а случилось всего ничего, его даже не били. У него даже никто не умер.       Хаято долго думал о том, как это нечестно: почему это Занзасу можно было головой пойти, махать пушками и всех убивать, а ему даже пооарть нельзя?       Почему Занзас может орать и оскорблять всех, а на него косо пялятся за мат?       Мир абсолютно несправедлив, и все-таки Хаято очень благодарен за то, какая у него крепкая психика.              По крайней мере в момент, когда с верхней полки он слышит скулеж Тсуны, он думает: ну да, в другом варианте я бы подумал о суициде.       Интересно, а Тсуна думает?       Хаято отмахивается. Нет, такого не может быть.       Это же Десятый. Да, ему страшно, и еще он слишком наивен и мягок для этого мира, но желания жить в нем хватит на них всех. И даже немного на Заназса.       Ну, если он не сдох.       Хаято бы на его месте спустя десять лет либо бы закончил жизнь в психушке, либо под колесами. В каком угодно смысле.       И все-таки Хаято сдается.       Спать — безумие.       Ему кажется, что от замены слова «спать» на «жить» его отделяет еще минута скулежа Тсуны.       Так что он просто думает о собственной безопасности. Хоть иногда он о ней думает. В те редкие моменты, когда находишься на грани не выходит думать даже о Тсуне.       Конечно Хаято легко подставляет голову под пистолет, закрывая собой Тсуну.       Но это не значит, что у него в самом деле остаются силы, чтобы слушать, как ему больно.       Это даже не эгоизм.       Вот если Хаято не выдержит и порежет себе вены, то кто подставит голову под пушку вместо него?              Хаято старается не думать о том, что кто угодно.       Он придумал свою важность и значимость, и он никому не даст ее отобрать.       Возможно, это тоже то малое, что держит его от замены слова «спать» на «жить».       — Гокудера? Куда ты?       Гокудера замирает.       Хочет сказать — покурить. Или подышать воздухом.       Но у них тут нет доступа к свежему воздуху, или, по крайней мере, он небезопасен. А где тут зона для курения он понятия не имеет. Где-то тут она должна быть. В такой ситуации наверняка курит даже Тсуна. Ну, тот, который из будущего. И который умер.       Так что он говорит:       — Попить воды.              Где тут вода он тоже, кстати, не знает.       Тсуна молчит. Гокудера медленно встает и уходит, шлепая босыми ногами по холодному стальному полу.       Он выходит в коридор. Жмурится от яркого света, а потом начинает методично шататься по одному и тому же периметру. Если зайдет дальше — потеряется.       И все-таки спасибо всему сущему за его крепкую психику.       Если сам мир сошел с ума, то чудо, что Гокудера еще нет.       Он останавливается и смотрит на свои ноги. А если Гокудера из будущего сошел? Или начнет? Хранит лезвие в заднем кармане? Или у него алкоголизм? Азартная зависимость? Может он наркоман.       Гокудера из будущего — он вообще в порядке?       Отчего-то Хаято думает, что нет.              Если Десятый умер, значит Гокудера Хаято сошел с ума.       Он не мог не сойти с ума. Остаться в уме значит предать Тсуну. Но что страшнее — предать чувство собственной значимости.       И все-таки это то немногое, из-за чего он еще не хранит лезвие в карманах.       Хотя это и не значит, что смотря на динамит в своих руках он не думал: интересно, а если он случайно взорвется в моих руках? Попадет мне в лицо?       Просто гипотетический интерес.       Он бродит так еще какое-то время и почему-то думает: вот сейчас я точно сойду с ума.       В новом мире случился конец света. Их личный. Все умирают, все потеряно, они ничего не знают. А на них возложена огромная миссия, путь к которой не ясен.       Гокудера уверен в соей победе только во время самой победы, но он никому об этом не скажет.       И все-таки он чувствует, как начинает сходить с ума, но если вернется к Тсуне, сам будет рыдать.       Лучше сойти с ума, чем плакать.       Сойти с ума можно красиво и круто. Если Гокудера из будущего смог, то он сейчас тоже сможет.       Он слышит шум шагов и вскидывает голову.       Хорошо, если сейчас выйдет десятый босс, тот, который из будущего, и скажет: это был пранк. Вот тут скрытые камеры. Можно ехать домой.       Но из поворота выходит Ямамото. Тот, который из будущего. Который выше Гокудеры на две головы. Который делает вид, что он нормальный, но Хаято-то видит его мертвые глаза. Хаято-то уж умеет отличить его спокойствие от отсутствия.       И все-таки это лучше, чем ничего.       Ямамото внимательно смотрит на него.       — Куда ты шел?       Гокудера молчит с несколько секунд. А потом решает, что сейчас не лучшее время быть загадочной импульсивной пиздой.       — Не знаю. Куда я по твоему могу идти? Я даже не знаю, где тут находится туалет.       — Направо, за поворотом.       — Уже легче.       Гокудера молчит. Потом говорит:       — Прости.       Ямамото смотрит на него долгие полминуты, внимательно осматривает. Потом качает головой. Потом улыбается. Губы дергаются в чем-то похожем на улыбку, но на самом деле это не улыбка.       Гокудера умеет отличать его улыбки от попыток.       — Все хорошо.       — Ты даже не спросил за что. А ты не знаешь, за что.       — Не знаю. Но лучшее, что я могу сейчас делать — это говорить, что все хорошо. Не время для обид, Гокудера, даже ты это понимаешь.       Гокудера морщится от слова «даже».       Ну да, он же тут самый эмоционально-нестабильный.       Хаято единственный, кто понимает, что значит смерть родителя по-настоящему. Кроме Мукуро? И Кеи? У них вообще есть родители? Гокудера уверен, что таких людей растят в пробирках. Откуда у них родители вообще?       Ямамото, кажется, собирается уходить. Гокудера резко спрашивает:       — Ты куришь?       — Что?       — Куришь?       Ямамото медленно моргает.       — Иногда… А что?       — Давай покурим?       — Я почти уверен, что ты не хочешь курить. В таком состоянии хочется блевать.       Гокудера молчит. Кивает. Потом говорит:       — Не хочу, чтобы ты уходил. Мне страшно.       — А Тсуна?       Гокудера смотрит на него. Внимательно смотрит.       Наверное, между ними что-то поменялось. Наверное, Гокудера сошел с ума и стал всех бесить еще больше.       — Ладно. Пой…       — Стой.       Ямамото хватает его за плечо и куда-то тащит.       — Где твоя обувь?       — В комнате.       Ямамото тяжело выдыхает. Запихивает его в какую-то комнату, она очень похожа на ту, где они сидели в самом начале. Усаживает на диван. Заставляет залезть с ногами. Накидывает на него покрывало. Закрывает дверь. Включает везде свет, потом где-то колупается и достает бутылку. Гокудера морщится, когда смотрит на нее и отворачивается.       Ямамото садится рядом с ним и тяжело выдыхает.       — Выпей. Легче станет. Авось станешь нормальным.       Хаято смотрит на бутылку в его руке. Принимает и силой делает пару глотков. Рвотные позывы ему удается сдержать с трудом.       Ему всегда виделось, как в будущем он красиво будет пить дорогой виски, но сейчас думает: как этот бензин вообще можно пить?       — В смысле — нормальным?       — Орать, кричать, психовать и злиться. За все время, что мы шли, ты и слова не сказал.       — Наорался на Лар Милч. Почем зря. Может у меня стадия принятия? Я уже понял, что мы в жопе. Я пытаюсь понять, что надо делать, но ничего не понимаю. Что значит найти других хранителей? Как это сделать? Почему на нас снова накидывают столько ответственности? Мы же дети. Относительно. И все-таки это обессмыслено. Ничего не смогли сделать вы, зато вот мы — тупее вас на десять лет — все разгребем и все сделаем. Ага. Конечно.       Ямамото делает глоток и кивает.       — Я тоже не понимаю, в чем суть. Но раз дело уже сделано, и вы здесь, что нам остается делать? Тсуна из прошлого лучше чем…       — Чем мертвый Десятый, — говорит Хаято еле слышно. — Я все еще не понимаю, что такое смерть. Я сделал вид, что разозлился на себя. Что разозлился на тебя. Но на самом деле я разозлился на Десятого. Как будто…       — Это он нас бросил. Взял и ушел. Да, я знаю. Неважно, как часто ты встречаешься со смертью, каждый раз ты понимаешь: надо же, ты не знаешь о ней ничего.       Гокудера молчит. Думает перед тем, как спросить, чтобы не выглядеть идиотом.       С момента, как он стал сходить с ума, он ощущает себя идиотом.       — Означает ли то, что мы сейчас узнали, как умрет Десятый, что мы способны теперь это изменить?       — Думаю, да. Сейчас меняется ход истории, хотим мы этого или нет.       Гокудера снова молчит. Чувствует, что следующий вопрос все-таки сделает из него идиота. И все-таки он спрашивает:       — Почему бы нам просто не вернуться с этим знанием, убить этого парня в очках и… все?       — Хороший вариант. Если не брать в расчет того, что мы не знаем, как вернуть вас назад.              Гокудера цыкает. Потом ругается себе под нос.       — С Варией все было так понятно… Вопрос, в большей степени, решался грубой силой, а тут…       — Ты разве не любишь думать?       Вместо ответа Хаято вырывает из его рук бутылку и делает несколько больших глотков. Вкус алкоголя возвращает рвотные позывы на их законное место — в его глотку. Он морщится и снова делает несколько глотков. Ждет, когда алкоголь затуманит его разум, и его сумасшествие, и всего его.       — Когда ты ел?       — Не помню…       Ямамото тихо хмыкает.       — Тогда хватит с тебя. Ты и без того быстро пьянеешь, а на голодный желудок…       Он отбирает бутылку. Хаято отдает ее.       На самом деле ему не хватает сил на свой характер. Это оказалось сложнее, чем он думал.       Это очень напомнило ему то, что он пережил.       Когда умерла мама, когда он узнал правду — ему казалось, что она просто ушла. Бросила его. По правде говоря, лучше бы она просто умерла в его голове.       Хаято снова этот маленький брошенный мальчик, который понятия не имеет, что ему делать.       Его пробивает на откровенность:       — Знаешь, в одиннадцать я решил, что не буду планировать свое будущее, потому что не доживу до двадцати. Когда я познакомился с Тсуной, все поменялось. И вот, я снова тут. Думаю, что лучше ничего не продумывать, потому что я не доживу.       — Я знаю это. Ты мне уже это говорил.       Гокудера смотрит на него, вскинув брови.       — Правда?       — Да. Каждый раз, когда напивался.       — Но я не…              Он осекается. Замолкает.       — И часто мы с тобой пьем?       — Достаточно.       — И каждый раз я это говорю?       — Да.       — Я в дерьме?       Ямамото молчит. Опускает взгляд на пол, а потом говорит:       — Прости.              Хаято махает рукой.       — Ты не виноват. Я всегда такой был. То, что мне удается притворяться — ничего не значит.       Такеши молчит. Дольше нужного. Минуту, две, три. Хаято чувствует себя до такого неуютно, что ему уже хочется просто встать и уйти.       — Я не любил тебя за это. Каждый раз, когда мы оставались наедине… Ты вел себя так. Вся твоя истерика и эмоциональность, вся твоя импульсивность куда-то исчезали, и я оставался наедине с трупом. Я злился на тебя и обвинял во всех грехах. Не понимал, почему рядом с Тсуной ты такой счастливый и активный, а со мной — нет. Ты ничего не говорил, а я думал, что ты издеваешься надо мной. Это выводило меня из себя.       Гокудера вскидывает бровь.       — Тебя все-таки возможно вывести из себя?       — Если бы ты знал, как часто ты это делал, ты бы расплакался.       Хаято хмыкает.       — Но ты ведь потом все понял?       — Ну да, — хмыкает Такеши. — Когда послал тебя на хуй к Тсуне.              Гокудера замирает. Медленно моргает. Смотрит в упор на Ямамото.       Качает головой.       Он-то думал, что хотя бы Ямамото нормальный… Он-то думал.       Он даже порывается уйти, но Ямамото хватает его за руку.       — Прости. Зато теперь ты знаешь, что от меня ждать. Можно без скандала. Просто, не знаю, по лицу мне заряди, отпинай по почкам, но…       — Но?..       — Но не уходи.       — Ты же это мне и пожелал.       — Черт, да пойми ты меня! Я вожу тебя по ресторанам, ношу на руках, заказываю все твои цацки к тебе на дом, типа сюрприз. Вожу на звезды смотреть, ищу любые пушки, которые тебе понравились, и насрать, что это реликвия и и стоит она как половина замка Вонголы! Я все для тебя, а ты Тсуне улыбаешься! Что я должен был думать? Что?       Гокудера невинно моргает.       — Ну, не знаю. Спросить у меня, какого хуя?       — А я не спросил. Я думал, что тебя нужно растопить. Но топить было нечего. Мне жаль.       — И я тебя простил?       — Да.       — И за что?       — Я притащил тебе пушку, которую ты хотел. Как раз реликвию. Но ты...       — Хотел не пушку?       — Да.       — Ты тупой.       — Я знаю. Просто прошу тебя понять меня. А лучше сразу мне все объяснить. Ты не любил меня сначала и четко это показывал, поэтому когда мы пошли на сближение я просто думал, что веду себя неправильно… И не понимал, что делает такого Тсуна, что не делал я.       Гокудера молчит.       — Гокудера?       — Я просто думаю о том, что когда увижу того Ямамото, то примерно два дня буду его ненавидеть.       — Вместо того, чтобы попытаться что-то изменить?       — Ну да.       Такеши тяжело выдыхает.       — Ну да, это вполне в твоем стиле. Я заслужил. Ты слишком большая ответственность даже для меня.       Гокудера кидает в его сторону быстрый взгляд.       — Если ты жалеешь, то попроси меня. Не пойду с тобой в ресторан и откажусь от всех цацек.              Ямамото прищуривается.       — Вот поэтому я не жалел и секунды.       Гокудера хитро улыбается. Прищуривается и спрашивает:       — Итак… хочешь вспомнить молодость?       — Твою? — уточняет Такеши, вскинув бровь.       Гокудера только хитро улыбается. И ждет.       Он всегда только ждет. Чтобы у него был шанс оттолкнуть, ударить, сказать, что он не хочет, оскорбить.       Все-таки их животные прекрасно их олицетворение.       Ури очень похожа на Гокудеру.       Такая же цепкая с такими же острыми, опасными когтями. Вечно недовольная, опасная, не дающаяся в руки.       Но Гокудера наконец дается. Дается в руки Такеши, которые испещрены шрамами, им же когда-то оставленными. Как игра. Как некий сорт ухаживаний.       Такеши притягивает Гокудеру к себе, и тот жмется к нему ответ — доверчиво, расслаблено.       Такеши знает, что если на его месте был бы он на десять лет младше, Гокудера бы оттолкнул, шикнул, ударил по рукам.       Но к нему сейчас жмется, потому что этот Ямамото прошел свой испытательный срок в пять лет, и каждый его шрам — прямое тому доказательство.       Все эти царапины, укусы и шрамы после — это лишь поцелуи, которые оставлял на нем Гокудера в знак того, что вернется.              И все-таки сейчас он совсем не царапается.       Ямамото прижимается своими губами к его — на пробу — и губы Гокудеры расслабленные и послушные. Такеши целует его.       Целовать его было приятно, словно морфий. Привыкание к нему, к сожалению, вырабатывается абсолютно такое же. Но все-таки Такеши никогда не жалел.              Он страстно обнимает его, целует до помутнения, будто знает, что не увидит Гокудеру — любого из них — еще некоторое время.       И он целует до тех пор, пока Хаято его сам не отталкивает. Смотрит на него мутным взглядом, с красными от поцелуев губами. И говорит:       — Что ж, хорошо… Очень хорошо. Но я все равно устрою тому Такеши урок.       — Постараешься найти повод?       — Уж я-то найду.       — Не сомневаюсь в тебе.       И снова притягивает к себе для поцелуя, но на этот раз не отпускает, даже когда Гокудера хочет отстраниться от него.       Он такие штучки любит. По большей части за то, что за них можно вполне заслужено царапать.       Его коготки Такеши тоже любит всем сердцем.       А тот Ямамото ну… Он знает себя, и он что-нибудь придумает. Злиться на Гокудеру он не умеет.       Гокудера тихо стонет в поцелуй. У Ямамото пробегают мурашки по затылку.