Крепкая дружба

- Феденька!! Следом за скрипом старой двери послышался взволнованный возглас. Сидя на полу особенно хорошо чувствовалось как через кабинет несутся небольшие шаги. Походка пятиклассника была не столько увесиста, сколько неугомонна и тороплива, от чего походила на скачки. Под еë топотом лакированная фанера дрожала, шорохи древесины походили на недовольные оханья, поцыкивания и щелканья. Пару прыжков и дерево последний раз протяженно постанывает, однако уже совсем совсем рядышком. - Федь, тебя уже все обыскались - на ухо ложится мягкий шепот. Дыхание сбивчитое, неравномерное. Слова растворяются где-то в нем, как сахарная вата в кипятке, а смысл и подавно растаял, потускнел. Речь опаляет тонкую кожу на висках Достоевского, заставляя кровь ожить и побежать с новой силой. От жара кончик уха словно закипает, но краска от него отступает, так и не согрев, ведь случайно полученное в подарок тепло сразу же нечаянно тратится вместе с ответом: - Не думаю. - Глаза до сих пор зарываются в рукавах рубашки, - Одноклассники понятно выразили, что окружающим мое общество неприятно. - Не правда! МНЕ вообще-то очень приятно! Вот ищу тебя по всем классам, а ты дурень залез еще куда нельзя...эх! - звонкий мальчишеский голос с досадой поник. Растерянный хлопок в ладоши устало объявляет антракт в разговоре, после чего внимание неравномерно растекается на все подряд, словно пролитый кисель. По окну еле слышно моросил дождь, то и дело прибивая случайные листья к стеклу. Погода была не самая оптимистичная, но на удивление, поблизости щебетала жизнерадостная пташка, бесстрашная перед ненастьем. Исморось еë не берёт, какое чудо природы! Машины все реже и реже рассекали заливы из луж на асфальте, а голоса прохожих и вовсе не попадались на слух. Может их никогда и не встречалось здесь в такую рань? Звуки словно мелькали и мгновенно кончались за пределами комнаты, а в еë границах лишь часы на противоположной стене монотонно отстукивали свое время, высекая зазубрины на терпении Феди. - Эй... - по тёмным волосам аккуратно скользнула ладошка, тихонько, словно стараясь не спугнуть маленького забившегося в угол Достоевского, который в такие моменты походил на дикого зверенка - ... Ну не обижайся ты на этих... злыдней... не нужны они нам. Мы с тобой и вдвоём можем поиграть. Правда? Голова с усилием приподнимается, открывая обзор двум затертым тканью глазам. Нет, не мокрые. Уставшие. И так же устало они уставились на заботливого собеседника, что был признан с первой секунды. Федор смог бы узнать своего единственного и самого лучшего друга без зрения и даже без слов - только лишь по теплу. - Коля... - комок в горле предательски мешает продолжить, но пару хриплых покашлеваний гонят его прочь -... я не обижаюсь. - Тогда чего же ты? - Я... Молчание. Нездоровым молчанием обрывается надрывистая речь мальчика. В глазах Коли он выглядел остановившейся заводной куклой, слова которой устало застыли на губах. Будто внутри этого хрупкого тельца треснуло что-то важное, жизненно необходимое, от чего стало боязно вздохнуть, пошевелиться, моргнуть… да что там – страшно даже смотреть. Молчание истошно. Каждый миг как размашистый удар по маленькой детской душе, что свернулась комочком внутри, секунду за секундой тишина разбивает её и топчется на осколках, отдирает мелкие кусочки и режет режет режет все вокруг, хлещет все что только попадет под руку. Безмолвие измывается над детским сердечком. Топчет, душит, рубит, кромсает. А мальчик не может пошевелиться, завороженный пыткой, в которую сам себя загнал. Без сомнений - Федя не хочет молчать, но говорить ему еще больнее. С Коли достаточно. Две вспотевшие от волнения ладошки осторожно охватили щечки. Холодные. Кожа у Достоевского была мягкая и сухая, как и её обладатель – ледяная. Белобрысому пареньку волей неволей вспомнились рассказы о Снежной Королеве, детишках Кае и Герде, белоснежных кустах роз и осколках заколдованного зеркала. Феде очень подходит атмосфера этой сказки. Было что-то в нем такое же таинственное и увлекательное, что так манило за собой, словно тусклый огонек костра во время вьюги, загадочное и не поддающиеся объяснению, в некотором роде даже запретное. Это нечто было таким же искусным, ломким, как волшебные осколки, трепетным и уникальным, как розовые бутоны, но непоколебимым и стойким, как мужество героини во время мучительных поисков горячо любимого брата. Этим "нечто" была наверное сущность Феди, и Колю задела мысль, что сейчас она приютилась у него в руках, словно угасающая птичка, истерзанная до полусмерти. Прядки распались по бокам прямого носа, по разболевшимся вискам, доставали острые плечи. Немытые, жирные волосы чернели в контрасте бледности мальчика, подчеркивая только острые черты. Личико Феди застыло в беспомощном истощении, присущая ему усталось пугала - не должно это для ребенка. Чужие пальцы поглаживают скулы (все такие же холодные), ласково втирают внутрь тепло вместе с нежным тревожным чувством, которым в данную минуту чуть ли не захлебывается белобрысый мальчик. Коля бы называл это "крепкой дружбой", но такой дружбы он еще ни с кем не испытывал кроме Феденьки, а ведь верных товарищей у него было хоть отбавляй. Наверное и брюнет сейчас не совсем понимает в чем дело - мимолетный испуг сменяется удивлением в его выражении, а затем и легким смущением. Сухие губы чутка содрагаются, от чего на нижней теперь красуется небольшая багровая капля. Краешек незаметно изгибается в еле живой улыбке. Для Коли такая реакция раздаётся болезненным эхом в душе, а тоска острой иголкой влетает в сердце... взгляд Феди все так же несчастен, обделен радостью, но... даже намека на слезы в нем нет. "Наверное, где-то на душе сосулькой затыли эти соленые капельки" - думает Гоголь и еще нежнее разглаживает по щекам ласку. В животе словно распустились молодые бутоны ириса, такого же глубокого фиолетового оттенка, как тот, что плещется в глазах его любимого друга. Внутри просыпались цветы, такие ранние, слабые, неокрепшие. Их смыслом стало чувство, восхваляющее каждой клеточкой мгновения зарождающейся весны, а с ней и краткую красоту жизни. Но прибытие счастья было несвоевременно. Рвущим дождем тревога обрушилась на сад, она калечит, дырявит лепестки, гулким ветром ворошит испуганные соцветия, больно кидает их из стороны в сторону. Пролитый под гнетом чувств нектар теперь пульсирует в жилах паренька, вверяя Коле жаркое беспокойство с проблеском тоскливой отрады. Но вот, кажется маленькая ледышка начала просыпаться - ладошки мальчика такие горячие, что Федя звучно захлюпал носом. Не от того что плачет. Просто ему наконец тепло. И вот, Коля снова не выдерживает. Федя судорожно вздыхает и жмурится. На секунду кажется что его заключили в самые жаркие объятья в истории человечества, ой да что там - всей вселенной. Хватка у мальчика крепкая, от чего в слабых легких Достоевского воздух первое время не находил места, потом с трудом и плачем начал ютиться в бронхах, но не смотря на это, прерываться ни на секунду не хотелось. Ребята редко обнимались (и не только друг с другом) от чего и забыли каково это - наслаждаться неподдельным чувством трепетного счастья в руках близкого человека, и сейчас, каждый из них обещал себе ценить любой подаренный миг их "крепкой дружбы". Всегда и вечно.