Осколки их дней

Осенние листья, оканчивая свой хаотичный танец, медленно ложились на бурые, подмоченные дневной моросью камни брусчатки. В воздухе пахло сыростью, дымом от костров за городскими стенами, жухлой травой — и, почему-то, — пряностями, морисскими благовониями, какими порой благоухал Алва. «Мускус», — вспомнилось Дику, и тут же забылось, неважное и сонно завороженное игрой бликов умирающего солнца на рыжих волосах. Даже первые паучьи нити серебра пока потерялись в ровном золотистом ареоле. Они сидели на берегу Данара, лениво, но горделиво несущего свои воды к каскаду порогов, последние полчаса. Вряд ли кто-то из них мог сказать точно, зачем ноги привели их сюда. Просто, не сговариваясь, оба повернули именно к старой улочке Прачек, наслаждаясь остатками свободного — первого за две недели — дня, и все так же молча теперь наблюдали за волнами и яблочно-краснеющим небом. Облака на востоке подернули дымкой весь горизонт, и от него, незаметно человеческому глазу, теперь стремительно расползалась сизоватая темень сумерек. Запели ночные цикады. Брошенный кем-то с моста камень вспугнул лягушек, охотившихся на речную мошкару, безумолчно зудящую в воздухе. Лео зябко передернул плечами, на мгновение отмерев и вновь превратившись из волшебной осенней статуи в усталого, измотанного рутиной человека. Через несколько секунд на его плечи заботливо опустился плотный плащ, отмеченный капитанской тесьмой и отворотами — на втором они уже сидели, спасаясь от вечерней росы. Нос, как и раньше, весь усыпанный веснушками коснулся темно-русых прядок, повел к уху, по щеке опустился до изгиба челюсти — Манрик вновь замер, пригреваясь в осторожном полуобъятии, готовый в любой момент отпрянуть, заслышав чужие шаги. Лисья осторожность с годами никуда не делась, лишь упрочившись и выучившись мастерски скрывать их секрет ото всех — кроме, может, пары самых доверенных и зависимых слуг. Даже после смерти Леопольда призрак отцовского внимания словно витал где-то неподалеку, наставляя оберегать репутацию семьи; да и Повелителю Скал, все еще ловившему полные подозрения взгляды, вряд ли была бы кстати гайифская слава. И все же… У них были такие закаты, как сегодня, — и ночи, полные солнечного огня, которое они уносили с берега в ладонях. Были задумчивые вечера у камина, ворчания коротких отпусков, мучительно-сладкие поцелуи улученных встреч и даже редкие, словно морискиллы в Торке, попойки у регента, который наверняка обо всем догадывался и неизменно приказывал готовить им двоим комнаты по соседству. И обоим казалось, что молчание — быть может, несправедливая, но разумная цена за мгновения маленького счастья: короткого, но яркого, словно осколки дневного света, согревающего в этот момент сплетенные пальцы их рук.