Засыпай

Разумовский тяжко вздыхает. Он так сильно устал. Переживания за Леру и Олега, его почти что семью, забрали последние силы. Сергей поправляет футболку, делает занятой вид и входит в комнату. Там Олег. Лежит на огромной кровати, которую они купили вместе. На белье, которое они нашли в дешевом магазине. В квартире, которую они выбрали из тысячи других. Люди постоянно что-то выбирают, и часто, в ущерб окружающим. Сережа боится, что однажды Волков наконец выберет себя. — Волч? — Разумовский зовет тихо и сипло. Голос дрожит, но он хотя бы пытается строить из себя саму беззаботность. Олег дергает плечом. Видимо, плохо получается, Сережа, плохо. Станиславский бы не поверил. Как и в любовь твою, никто не верит, нашептывает язвительно здравый смысл. А Волков вон верит. От этого плохо и больно. Так быть не должно. Мужчина садится на самый край постели и сжимает пальцами простынь. Хочется закричать, застонать, зарыдать в голос. Только, кажется, он выплакал все этой ночью, пока Олега искал. Искал и нашел, слава Богу, если он есть. И даже если есть, то этот чертов ублюдок с небес явно насмехается над ними, играет, словно они марионетки. Ловко перебирает пальцами и крутит их в замысловатых позах. — Олеж, ты спишь? — Волков неопределенно мычит. — Засыпай, — в голове сразу возникает мелодия. — На руках у меня засыпай, — Сережа шмыгает носом почти незаметно. Только вот Олег слышит. Всегда слышал, когда Разумовский, еще в детдоме, ревел в подушку. Волков подходил тогда, по голове гладил, и пел. Сейчас не поет, куда ему. С пробитыми-то легкими. — Засыпай, — мужчина дрожит и ощущает себя маленьким несмышленым ребенком, мать в толпе потерявшим. Что делать? Куда податься? — Под пенье дождя, — он ладонью в волосы олеговы зарывается, перебирает влажные пряди. Боится позволить себе больше, чем дозволено сейчас. Боится. Он всю жизнь боится и с каждым разом страх все больше и больше. Не за себя даже, за Олега. — Далеко, — голос срывается, и Сергей голову кладет на бедро Волкова, аккуратно, страшится задеть израненное тело. Волч говорит, что ему не впервой, а Разумовский только сейчас понимает наконец, сколько раз мог потерять то самое хрупкое счастье, которое так старательно оберегал. Всю жизнь. С малых лет. Не сберег-таки, нашептывает внутренний голос. — Где неба кончается край, — Сережа жмурится, и горячие слезы наконец текут по щекам. — Мы найдем… — Наш потерянный рай, да, Сереж? — Волков усмехается, дышит тяжело и каждое движение для него очевидно болезненно. Только он этого, конечно, не показывает. Не потому что не доверяет, а потому что и без того тяжко. — Да, Волч. Наш рай, — Разумовский губами солеными касается напряженного плеча и Олег понимает: ноющая боль вдруг прекратилась. — Ложись спать, родной. Ложись, — Волков берет ладонь мужчины в свою, пальцем большим оглаживает костяшки, и целует наконец. — Поздно, ты устал. Я уверен, ты так и не ложился с той ночи. Олег прав, не ложился. — Ты мой ангел, Серый, запомни. А что там дальше, где мы — уже неважно. Главное с тобой. Засыпай. Сережа смыкает свинцовые веки.