сакура

«разум совсем затуманился», — думается осаму, когда бутылка дорогого алкоголя оказывается наполовину пустой. «я слетаю с катушек», — только и успевает мелькнуть в голове перед тем, как пьяный и скользящий взгляд задерживается на напарнике. «глупость какая», — безнадёжно пытается вытащить из головы противное «красивый», ужасное «чудесный», «очаровательный» и «потрясающий, такой, каких не существует больше». но не удаётся, — едва подрагивающие пальцы тянутся к рыжим кудрям, зарываясь в копну обжигающе-тёплых волос. действительно мягкие. такие, какими он себе их и представлял, — послушные, густые, пушатся от прикосновений и медленно спадают тому на лицо, пока осаму не заправляет их за уши. накахара весь, — от макушки до пят — приторно-сладкий, невероятно милый в этой своей домашней простоте, в пижаме и с распущенными волосами. и дазай честно, просто до безумия жалеет, что не увидел его таким раньше. что раньше глупо и по-детски отрицал то чувство, обжигающее лёгкие, ломающее рёбра и колющее сердце. чувство пресловутых бабочек в животе.

чувство молодой, незрелой и спонтанной, как и вся жизнь, влюблённости.

и всё рядом с ним кажется таким правильным: половина бутылки с вином на двоих, непривычный жар в груди, потеющие ладони и это жгучее чувство на губах. желание прикоснуться. поцеловать. такое не утаить за опьянением. это то самое-самое сокровенное, что выливается наружу только после двух бокалов. осаму будто бы чувствует себя подростком. тем самым «сорвиголовой», который сбегает через окно за цветущей сакурой и осыпает ею одноклассника, неистово матерящегося и пыхтящего у зеркала позже, всё ещё обнаруживая среди огненных прядей лепестки. чувствует себя как тогда, под той самой сакурой, когда в порыве щемящей нежности льнёт губами к чужим, ждёт ответа и остаётся в итоге ни с чем. остаётся в окружении лепестков, пока тепло прядей меж пальцев медленно угасает. в этом вся любовь. вся её сущность. отцвести вместе с сакурой и не залечивать раны, оставшиеся напоминанием об острых лепестках. сейчас же, когда за окном лишь белые хлопья, дазай чувствует это тепло внутри. чувствует, как сердце разрывается на части от горечи, от печали, от неразделённой когда-то любви. и ему страшно признавать, что он готов просить второй поцелуй спустя столько времени. он уверен, что накахара даже не вспомнит, уверен, что снова оттолкнёт. и ему страшно признавать, что это самый ужасный исход их всех. пускай чуя вмажет ему по лицу уже через секунду, пускай покроет трёхэтажным матом, выгонит из квартиры, он до безумия хочет просто прикоснуться. но накахара лишь вздрагивает, не отворачивается, не отталкивает со всей силы и не кусается. аккуратно, словно чего-то опасаясь, кладёт ладонь тому на плечо, прижимаясь ещё ближе. прикрывает глаза, рукой проводит от тонкой шеи к волосам, пальцами в них зарываясь и оглаживая затылок. осаму горит, тает, плавится под натиском своих же чувств. это нереально. не могло быть и шанса, что в чуе есть хоть капля любви. любви конкретно к нему, к тому глупому однокласснику, что осыпал его парту сакурой и признавался-признавался-признавался в любви до конца своих дней и крышки гроба. накахара ловит его сомнения поцелуем, отрывает им же от лишних мыслей. но чего-то не хватает. такого простого, всему и всем понятного.

что говорят влюблённые, глядя друг другу в глаза, когда наступает танабата? что имеется в виду под «прекрасной луной»? что настолько греет душу, что люди делятся зимними куртками? почему же губы сливаются в неизменном поцелуе под россыпью розоватых лепестков?

— я люблю тебя, — вываливает осаму, наконец отдышавшись.

это и так понятно. но ему жизненно необходимо это сказать. чуе как никогда важно это услышать.