Меч и зеркало

      Года четыре назад, во время короткой вылазки наружу, какой-то неумный зевака спросил у Гу Сян, чем призраки отличаются от людей. Гу Сян было тогда двенадцать, и по глупости, не задумываясь, кто и что перед ней, она ответила: «Призраки носят маски».       И откусила кусок булочки бао-цзы.       На беду, ее услышала хозяйка, окучивавшая очередной свой нежный цветочек.       — Ты что несёшь? — неласково спросила она Гу Сян и выдала ей такой подзатыльник, что перед глазами все вспыхнуло белым. И в угол поставила. Как водится, зеваки и след простыл.       Вечером хозяйка остыла и сказала:       — А-Сян, я же просила: не болтать.       — Но меня же спросили!       — А если тебя спросят, с кем твоя хозяйка спала, ты что же, тоже разболтаешь всему свету?!       — Зачем? Наши и так все знают, что вы перетрахали половину Да…       Гу Сян не дали договорить, а вымыли рот с мылом. И потом долго допытывались, кто же наболтал про половину Дацин.       — Это Развратник, да?       — Я не помню! Правда не помню, но я точно слышала!       На самом деле это болтал Счастливый Призрак, но он и так ходил жизнью обиженный. Ещё он умел шутить, а Гу Сян… Гу Сян точно не хотела, чтобы хозяйка придушила этого шута горохового. Хозяйка от нее ничего не добилась и сказала:       — Половину, значит? А-Сян, и где очередь из желающих? Ты ее видишь?       — Нет.       — Вот и я нет. Послушай меня: не на все вопросы надо отвечать честно. Может, это был зевака, а может, чей-то шпион. Мы не можем сейчас раскрыться.       — Шпион?       — Люди тоже носят маски.       Да такие, что от живого лица не отличишь. Вон та вся из себя такая добродетельная дама тайком потрахивает племянника, а ее муженёк любит пометать стрелы в медный таз, а вот эта тощая оглобля из нищих…       …Двигалась слишком плавно и легко. И спину держала ровно-ровно. О, а разве хозяйка не говорила, что это шаги школы Четырех Сезонов?       Гу Сян сделалось любопытно. Она подошла ближе, попыталась эту побирушку задеть, и мало того, что слегка опозорилась, так чуть не сбежала с визгом, так страшны были оленьи глаза на исхудавшем и желтоватом от болезни лице. Вроде нищенка ничего не делала, грелась на солнышке и пила вино, и в общем, выглядела жалко, но руки…       Такими руками хорошо затягивать шелковый поясок и душить людей, не меняясь в лице.       — Какая же ты злая, сестрица!       Нищенка откровенно веселилась, и Гу Сян в отчаянии, чтобы не чувствовать дикого, невозможного страха, попыталась огреть эту бродяжку кнутом.       — И вести себя, — нищенка оскалилась, — тоже не умеешь. Проучить?       По счастью, пришла хозяйка. Она попыталась было извиниться (глаза ее обещали оторвать Гу Сян уши), но нищенка, не проявив ни капли вежливости, ушла по крышам.       Хозяйка стояла с таким видом, будто ей предложили в гарем четырех великих красавиц, не меньше.       — Хозяйка, хозяйка, — Гу Сян опустила голову, — какая эта нищенка…       — Красивая.       Гу Сян порадовалась, что ничего не пила.       Вот это желтокожее, костлявое чудовище, что, красавица? Хозяйка что, заболела? Или головой ударилась?       — Ты забываешься, — сказала хозяйка и дернула Гу Сян за ухо, — там такая шея… такие лопатки. Словно крылья бабочки.       Ой нет. Ой, опять. Ну вот почему хозяйка при виде любой красивой женщины теряет ум и волю?!       Да и некрасивой тоже. Гу Сян попыталась воззвать к голосу разума.       — Про крестьянку ты говорила то же самое, а на деле — деревенская уродина. С носом пятачком!       — В этот раз я не ошиблась. А-Сян, вот скажи, зачем красивой женщине так себя уродовать? Здесь точно какая-то тайна!       — Чтобы от нее отстали! Хозяйка, пойдем отсюда!       Сама того не зная, Гу Сян была права.       Чжоу Цзышу действительно хотела от этой жизни лишь одного: чтобы от нее отстали, дали насладиться свободой перед неизбежными десятью тысячами лет ада и спокойно умереть.       Нищенка запрокинула голову и отпила из кувшина. Терпкий вкус вина она все ещё чувствовала. Вот ей-право, надо было приделать себе горб и нарисовать кривой глаз, чтобы к ней не лезли ни глупые хорошие дети, ни забывшиеся служанки!       Вот только откровенное безобразие привлекает людей не меньше, чем красота.       Она вновь отпила вина и почти против воли начала вспоминать. Трудно жить на свете, если ты всю жизнь носишь маску преданности и добродетели, а потом наживую срезаешь ее с себя лекарским ножом и на скорую руку, не заботясь уже ни о чем, цепляешь на кровоточащую плоть личину опустившейся побирушки.       Правда, в случае Чжоу Цзышу маска и была настоящим лицом. «В маске ты настоящая», — говорил ее наставник, покойный мастер Цинь Хуайчжан, а тётя Би бранила супруга за то, что он морочит девочке и остальным детям голову всем этим перевоплощением и актерством.       Поначалу это было весело. Ты уже не ты, а лекарь, простак или путешественник, можно отстраниться от себя и лепить что-то новое из того, что есть.       Маску разбойника, например. Чжоу Цзышу сделала последний глоток.       Ее падение как раз началось с маски разбойника.       После того, как шиди и шимэй Чжоу Цзышу помогли выкрасть тело учителя наследного принца из пустыни, ее тогда ещё не царственный брат пришел выразить благодарность.       — Я благодарен младшей сестре за неслыханное благодеяние. Мэймэй, ты спасла мою честь и самоуважение! Никаких богатств в мире не хватит, чтобы я мог вознаградить тебя!       Чжоу Цзышу, в ту пору молодая хозяйка поместья Четырех Сезонов, смущённо зарделась.       Она умела противостоять грубой лести и видеть ее, но в том-то и дело, что ее царственный брат Хэлянь И был подкупающе искренен, а она… она повелась, как девчонка.       Она и была девчонкой. До того, как стала главой Тяньчуан.       — Разве это не долг каждого порядочного человека? Я поступила так, как велела мне моя совесть.       В те дни… в те дни она ещё говорила, что думала и чувствовала. Так учили ее родители, так учили ее мастер Цинь и тетушка Би. Кузен пришел в совершеннейший восторг.       — Но ты так сильно любишь меня, что пошла против воли моего отца и государя! Даже если я умру, то никогда этого не забуду!       И вновь она ответила искренне, со всем отпущенным пылом и жаром собственной души:       — Сын Неба лишь человек и может ошибаться. Вашего наставника подставили и оклеветали. Он принес много пользы стране и всегда думал о людях. Правитель может ошибаться, но отечество — всегда право!       — Ты хорошо сказала, мэймэй. Но вот послушай меня, при дворе хватает бессовестных и подлых людей. Они живо сложат два и два и поймут, кто украл тело моего наставника. Они донесут отцу.       — Пусть доносят, — ответила она и пожала плечами, — это никак не изменит мой поступок.       «Благородный муж принимает равнодушно и хвалу, и хулу». Так говорил Кун-цзы, а она, дочь министра и принцессы, вообразила, что эти слова относятся к ней. И мерила себя этой мерой, а не битыми и скучными черепками.       Пока ей это дозволяли. Старший брат и без одной палочки для благовоний государь принялся расставлять ловушку.       В которую она, естественно, попала, так как посчитала пустые слова заботой, а Хэлянь И… Хэлянь И был так сострадателен и убедителен!       И так старался спасти ее от неминуемой смерти!       — Но растопчет твою жизнь. Послушай, мэймэй, — Хэлянь И схватил ее за руки. — Я так одинок. Отец обезумел и всюду видит призраков, я хожу по самому краю, но даже так я сумею защитить тебя. Иди за меня замуж. Место первой супруги уже занято, но Цзиньжун умная женщина и выше ревности. Она снисходительна к слабостям и умеет прощать. Прошу тебя, позволь спасти тебя!       Ах, чье тщеславие не согрели бы такие слова! Чжоу Цзышу стало лестно. Невольно она расправила плечи и приосанилась.       В те поры она судила о людях по себе и все принимала за чистую монету. Она понятия не имела, что скрывается за словами о снисходительности к чужой слабости. И, польщенная оказанной ей честью, поклонилась Хэлянь И. И назвала его положенным по статусу «сюн»:       — Старший брат, я благодарю вас за оказанную милость и прошу не обижаться. Старший брат, свою жизнь я бы хотела посвятить служению вам и своей стране. Старший брат, не надо меня защищать. Дайте мне достаточно власти — и враги ваши, и враги нашей страны навеки заснут.       — О чем ты, мэймэй?       — О том, — начала перечислять она, загибая пальцы, — что любому государству нужна служба, чтобы ловить шпионов, раскрывать заговоры и стеречь его покой. Старший брат, я доподлинно знаю, кто обвинил вашего учителя в государственной измене. Вот их имена.       И она достала из рукава длинный список.       По мере чтения лицо Хэлянь И чернело от гнева:       — Правый министр… постой, им же нечего было делить!       — Это не повод. Министр Имоу посчитал себя оскорбленным игрой слов в стихе о новом годе.       — О боги, до чего низки люди! Ты хорошо потрудились, мэймэй. Но хватит ли у тебя мужества и стойкости… Это тяжёлая служба.       — Если старший брат прикажет, я сожгу себе руку. Кто-то должен защищать простых людей, — ее скривило от отвращения, — от этой мышиной возни. Случившиеся с вашим наставником не должно повториться.       Она тогда не знала, что подобное случалось и раньше, и неоднократно повторится впредь.       Вот она, сладость иллюзий и заблуждений!       — Верно, верно, — на нее смотрели со светлой улыбкой, — как славно ты придумала. Но мэймэй, отец собирается вскоре выдать тебя замуж за варварского князька. Этой свинье глянулась твоя несравненная красота, и я думать боюсь, как ты будешь страдать на чужбине.       Сердце Чжоу Цзышу рухнуло в пятки. Меньше всего она хотела повторить судьбу матери, которая всю жизнь танцевала между двумя покорностями: мужу и стране.       Ее называют красивой — значит, скоро перестанут. Она вытащила из волос шпильку:       — Не думаю, — ответила она с поразительным равнодушием к себе, — что князю нужна уродливая или одноглазая жена.       Она уже занесла руку для удара, как Хэлянь И выхватил шпильку:       — С ума сошла! Мэймэй, не надо! Не поступай так с собой! Есть… есть и другой путь!       — Какой?       В те годы она была образцовая подданная. И от следующих слов блистательно и умного кузена чуть не поседела:       — Помоги мне, мэймэй. Отца… отца скоро не станет. Я в немилости, а братья… они разорвут нашу родину на части. Мне нужна поддержка и опора, и если я уж не смогу быть тебе мужем, то позволь стать господином. Я обещаю тебе уважение, славу и право самой выбирать свою жизнь.       — Я обещаю верно служить старшему брату, — она вновь поклонилась, — до самого последнего вздоха.       Вот только Чжоу Цзышу не уточнила, чьего именно.       Тогда ей казалось, что они начинают нечто великое и небывалое. Что она станет опорой брату, мечом и щитом стране.       На деле сестра короля Цзина, как и все ее соученики, друзья и подчинённые, превратилась в винтик в огромном механизме, который, чавкая, перемалывал и пожирал всех.       Верности должны быть достойны и государь, и его вассалы, но как быть, если человека, которому она клялась в верности, не существовало?       Хэлянь И оказался лицемером, не помнящим добра, а в ней самой после смерти Цзюсяо что-то надломилось.       И никому не напишешь: «Ваш сын героически погиб при исполнении служебного задания».       Сначала Чжоу Цзышу думала наказать себя, вонзив себе в тело семь гвоздей на три осени, а потом спросила себя, какого гуя?       Какого гуя она, образцовая госслужащая, должна оставлять в живых того, кто губит ее страну?!       За все, совершенное в этой жизни, она заслужила сотни и тысячи лет мучений в Диюе, но с какой стати она не должна утащить с собой в гроб того, кто растоптал ее идеалы, самоуважение и надежды?       Придворные короля Цзина не умели в своей жизни ничего, кроме интриг. О, это мастерство они отточили до совершенства!       Но как бы они удивились, узнав, что заговор против государя составила обожающая его двоюродная сестра, самая преданная из подданных, страшная в своей безжалостности глава Тяньчуан.       — Успокойтесь, ваше величество, — сказала она, прежде чем вложила в онемевшие уста пилюлю с ядом. — Вы думали, я до вас не доберусь?       О, напоследок Чжоу Цзышу высказалась за десять лет молчания и необходимости давить сапогами боль и гнев.       Она радовалась лишь одному: десять лет назад ей хватило ума не идти за двоюродного брата замуж. Иначе она оказалась бы пленницей во дворце навечно.       — Ведьма, — сказал ей Хэлянь И слабеющими губами, — неблагодарная…       — А вы не знали?       Она дождалась последнего вздоха и вышла к рыдающим евнухам и женам. Не верилось, что это все совершила она.       — Его величество… его величество… умер. Его величество умер!       Сама она едва проронила две слезинки. Едва дверь закрылась, как она вскрыла императорскую печать и написала завещание, не забыв при этом сжечь подлинник.       — Скачи на южную границу, — велела она Хань Иню, — найди Седьмого Лорда.       А сама первый месяц траура прожила, как на пороховой бочке. Столица замерла в ожидании неизбежной драки за трон, люди в Тяньчуан бегали, как угорелые, раскрывая заговоры тут и там. Она… в это же самое время она вбила себе первый гвоздь.       Через полтора месяца приехал её кузен.       Первым вопросом, который задал ей Цзин Бэйюань, было простое и безжалостное:       — Твоя работа?       Это относилось в равной степени и к порядку в столице, и к смерти короля Цзина, и к подделанному завещанию.       — А чья ещё? — спросила она в ответ.       Больше никто не в мире не сработал бы настолько ювелирно и точно.       — Я не желаю быть королем, — Цзин Бэйюань начинал злиться, — и ты прекрасно знаешь причину!       Причина носила шаманские одеяния и происходила из варваров юга. Что же, и на этот вопрос у Чжоу Цзышу был заготовлен ответ.       — Ты и не будешь править от себя. Быть правителем пожизненно — отвратительная работа.       — Что же ты придумала?       Чжоу Цзышу считала Цзина Бэйюаня другом и братом. И никогда бы не принесла его счастье в жертву. Даже ради горячо любимой страны.       — Ты разучился считать? Государь умер, но до этого перебил с моей помощью всех своих братьев, кроме принца У. Тот был чрезвычайно слаб здоровьем и не лез в интриги. Что не помешало ему заделать четверых детей, — она фыркнула, — ну так рожать и не ему. Принц У умер от чахотки, но его сын — полноправный наследник. Сейчас ему пять. Его младшему брату, рожденному от служанки низкого ранга — три. Ты можешь усыновить этого ребенка и сделать так, чтобы от тебя навсегда отстали с женитьбой и детьми.       Соблазнительная ставка. Ну так Чжоу Цзышу знала, что предлагать и кому предлагать. Цзин Бэйюань почти клюнул. Почти.       — И следующие двадцать лет мне работать регентом? Зачем ты вообще все это затеяла?       — Затем, что король губил страну, вспомнил старые порядки, а я — не умею прощать.       Затем, что Хэлянь И плевать хотел на все, кроме себя. Затем, что король-обрезанный рукав — горе для страны и пороховая бочка. За десять лет во дворце не родилось ни одного принца или принцессы, а женщины значили для короля не больше комнатных собачек. Затем, что Чжоу Цзышу и ее люди десять лет были инструментом в бесчестных руках. Затем, что ей надоело убивать. Особенно тех, кто смерти не заслуживал.       — А если я прикажу тебя казнить?       Возле ее горла замер острейший клинок.       — Так сделай это. Я не дорожу жизнью. И не боюсь боли.       Иначе бы она не умела так хорошо пытать людей. Меч прижался в ее горлу ещё теснее, проступила кровь и… Цзин Бэйюань убрал меч.       — Ты кошмарная женщина.       — Я останусь с тобой, пока волны не улягутся.       Свое слово она сдержала и полтора года помогала господину регенту приводить в порядок страну. Цзин Бэйюань оказался толковым человеком, хорошим управляющим и воспитателем, и как же она жалела о своей сентиментальности, о том, что ей не хватило пороху посадить его на трон!       Цзин Бэйюань испытывал отвращение к власти и каждый день делал зарубки ножом на деревянной флейте.       Чжоу Цзышу радовалась, что у нее есть возможность заниматься настоящим делом и ловить тех, кто творил настоящее зло и представлял угрозу ее стране и ее людям. И не забывала вбивать гвозди. Один за другим.       Через восемнадцать месяцев с юга приехал резкий и острый на язык человек с птичьими глазами. Первое, что он сделал, это схватил Чжоу Цзышу за руку и громко, на весь дворец спросил:       — Женщина, зачем ты сотворила это с собой?       В тот день они первый раз разругались с Цзин Бэйюанем. Она ненавидела оправдываться, ее друг и двоюродный брат… обычно вежливый, доброжелательный и сдержанный, Цзинь Бэйюань орал так, что в ее доме дрожали окна.       — Зачем? Можешь мне объяснить, зачем?       Цзин Бэйюань кипятился, она — оставалась равнодушной.       — Затем, что я принцесса крови и ни один суд не посмеет осудить меня за мои преступления так, как я того заслуживаю, по всей строгости закона. Цзин Ци, за все в этой жизни надо платить. Я не верну тем, кого убила жизнь, но могу встретить смерть достойно. Я это заслужила.       Когда убивала маленьких детей, родители которых сделали один неверный шаг. Или когда преподносила яд жене родного брата Хэлянь И. Или когда хоронила то, что осталось от Цзюсяо. Или… она прикрыла глаза.       Соломинка ломает хребет и верблюду, и ферганскому жеребцу.       Чжоу Цзышу доломали три последних убийства. Ей надлежало убить генерала Юэ, которого она безмерно уважала, хранителя королевской печати и его ближайшего друга. Все трое были порядочными и достойными людьми, но сделались слишком уважаемы и влиятельны. Нет, она выполнила приказ. Она всегда выполняла приказы.       … Только потом она помогла двум дочерям и внуку генерала бросить все и бежать за границу, хотя должна была проводить их в последнюю дорогу.       Есть предел, когда флейта, не в силах заглушить свой голос, просто ломается в руках у музыканта, а меч — вонзается в горло хозяину.       Никто не посмеет приговорить к смертной казни дочь принцессы и сестру покойного короля. Никто. Кроме самого короля.       Хэлянь И гнил в родовой усыпальнице. Как положено образцовой государственной служащей, Чжоу Цзышу составила подробнейшую опись своих преступлений, которую и предъявила пылающему от праведной ярости Цзин Бэйюаню.       Тот с недоумением воззрился на три пухлых тома.       — В половине случаев ты выполняла приказ.       — Это не снимает с меня ответственности. Отпусти меня и дай умереть в покое.       — А иначе что?       — Я устрою представление на глазах у всего двора, как и моя мать когда-то. Отпусти. Ты благородный человек, и ты страдаешь от того, что видишь. Я оставлю тебе Хань Ина. Вы превосходно сработаетесь.       Цзин Бэйюань отпустил ее. Человек с птичьими глазами подарил ей напоследок обезболивающее:       — Оно тебе пригодится.       — Я не проживу больше трёх лет.       Чжоу Цзышу рассчитывала умереть в глуши, а чтобы от нее отстали — вырядилась безобразной ведьмой. Она точно не собиралась ввязываться в драку за мнимое сокровище и бегать по чужим делам. Хватит, набегалась уже.       И уж точно Чжоу Цзышу не собиралась обзаводиться бестолковым учеником и младшей сестрой.       Вернее, как: Чжан Чэнлин завелся сам, как мышь в соломе, а Вэнь Кэсин… эта ужасная, вот просто ужасная, невыносимая в своей болтливости и надоедливости женщина всюду таскалась за ней, как репей за собакой. Впору было затосковать о тех временах, когда к главе Тяньчуан не смели протаптывать дорожку даже самые нахальные из придворных. Слова «нет» дева Вэнь не понимала, останавливаться и считаться с препятствиями не умела, а настроение у нее менялось двадцать раз на дню.       Эта женщина жила и дышала ради мести. И ради флирта.       Да гуй побери, дева Вэнь ухитрялась дразнится даже когда их чуть не сожрали марионетки Лун Сяо! Или во время драки с убийцами Скорпиона.       — И зачем ты это делаешь? — спросила Чжоу Цзышу, сидя на крыше. Ответом ей был донельзя кокетливый взгляд:       — Мне всю жизнь нравилось дергать хороших девочек за косу. А-Сюй — хорошая девочка. Я не смогла пройти мимо. У тебя слишком красивые лопатки. И глаза. И все остальное.       — Бесстыжая.       — Зато честная. И скромная.       — Вот как?       — Поэты желают луну на небе, а моя луна сидит рядом со мной. Мне довольно ее.       И посмотрела на Чжоу Цзышу так, что дошло бы до последнего тупицы. Чжоу Цзышу тупицей не была.       Внутренне она скривилась. Не потому что была черства и душевно холодна до такой степени, а потому что из всех инструментов Тяньчуан сильнее всего Чжоу Цзышу терпеть не могла как раз игру в тучку и дождик. Пытки и мучения были честнее, они не превращали человека в жаждущее удовольствий животное, не вызывали привыкания и зависимости. Не напоминали тебе, что ты всего лишь инструмент.       Какое счастье, что первым гвозди забрали эту ненужную требуху.       — Прежде чем назначить кого-то луной, лао Вэнь, неплохо бы спросить, хочет человек этого или нет.       — Прости пожалуйста. Хочешь?       — Меня это не волнует. У глубинных тварей холодная кровь.       Если бы от нее отстали. Если бы! Дева Вэнь принялась изводить ее вдвое усерднее, всеми силами пытаясь найти брешь в обороне, и будь Чжоу Цзышу чуть менее сестрой королей, она бы уже давно уступила. Это как кинуть кость собаке, но… Чжоу Цзышу слишком уважала себя.       А кроме того… кроме того, она не обманывались насчёт своей спутницы. На руках девы Вэнь крови было не меньше, чем на ее. Чем больше Чжоу Цзышу на нее смотрела, тем яснее понимала — перед ней Хозяйка Долины Призраков.       В прошлой жизни влечение стало бы одним из ключей устранения опасной преступницы. Сейчас, на пороге смерти, Чжоу Цзышу уже ничего не волновало. Хочет дева Вэнь — пусть таскается рядом, не хочет — пусть идёт на все четыре стороны.       Первый раз то, что осталось от сердца Чжоу Цзышу, дрогнуло на четырех мудрецах Аньцзи. Она тогда попыталась высказать деве Вэнь все, что думала, но очнулась под потерянным взглядом.       Только что четыре человека погибли ни за что.       Дева Вэнь смотрела, как девочка, расколотившая мамину любимую статуэтку, как ребенок, за игрой уничтоживший что-то очень ценное.       Это не мешало ей со всей силы лупить по больным местам.       — Только не говори, что убивала лишь плохих!       — По большей части наивных и хороших, — поделилась Чжоу Цзышу, — или, наоборот, слишком умных. Порой откровенных дур, вроде благородной супруги. У них пустые головы и крепкие шеи…       — Замолчи!       — Не замолчу. Кто тебе сказал, что я святая? Дай угадаю: когда-то что-то подобное сотворили с тобой, а ты по вечной человеческой привычке захотела кнут себе, я ведь права?       — А ты решила, что у тебя есть право судить меня?!       — Судить? Нисколько. Просто знай, что легче не станет никогда.       Она плохо умела утешать и ещё хуже сочувствовать.       Зато умела уважать тех, у кого хватало смелости идти до конца. Гао Чуна, например. Второй раз видеть то же выражение на лице девы Вэнь было больно.       Только что тело Гао Чуна разорвала толпа нищих, а она… она так и не получила желаемого.       — Неужели я ошиблась?       — Ты не знаешь всей картины. Давай-ка разберемся с тем, кто на ком стоял и у кого какие интересы. И начнем мы…       — С Лун Сяо.       Путешествие на многое открыло ей глаза. И на правду о деве Вэнь, и на природу собственных чувств, которым вздумалось зацвести напоследок. Дева Вэнь, конечно, перед дядей Луном позволила и обнять себя, и назвать сестрой, но стоило Чжоу Цзышу вытереть пот после рытья могилы, как она шарахнулась, а на постоялом дворе выпалила яростное:       — Ты мне не сестра! И никакого отношения к Четырем Сезонам я не имею!       Но сама же увязалась в дорогу за ней и Чэнлином, и вела себя по отношению к мальчишке, которого сама же оставила сиротой, скорее как добрая тетушка. Дева Вэнь будто забыла обо всех планах мести.       Возвращаться в свой прежний дом было страшно и дико. Восемьдесят один человек ушли с ней в Тяньчуан, а вернулись сюда хорошо, если в гробах и целыми. Через три, нет, уже два года ей здесь лежать. Хотя… братская могила для бродяг и преступников, из тех, что через два десятка лет заливают щелоком, несравненно лучше. Люди, что лежали здесь, никого не подводили, а она…       Она заслужила, чтобы от нее не осталось ни имени, ни памяти.       — Ты думаешь чепуху, — сказала ей дева Вэнь, — разве у тебя был иной выбор?       Она смотрела на Чжоу Цзышу с тем же выражением лица, когда узнала про семь гвоздей.       — Был. Я просто его не видела.       Она сидела возле могил учителя и Цзюсяо.       — Это говорит взрослая женщина, а не барышня шестнадцати лет, на которую свалилось управление школой и которой не помогла ни одна живая душа.       — Почему не помогла. Помогла, — у Чжоу Цзышу запершило в горле, — но цену запросила…       — Любопытно, — дева Вэнь толкнула ее со смехом, — какую цену запросит за твое спасение старое чудовище? Я заплачу, не сомневайся.       — Не смей.       — Цзецзе, это мне решать.       Старший Е явился под новый год и запросил, и ещё как. Давать ему убивать свою чуму и младшую сестру Чжоу Цзышу не собиралась, за что и расплатилась сломанной в трёх местах рукой.       — Эта женщина должна умереть! Убей ее.       Вот же старый… Чжоу Цзышу с трудом осталась вежливой и оперлась на меч. Рука отчаянно болела.       — Старший Е, мое знакомство с невесткой началось с того, что я предложила ей яд. Когда я узнала, что мой жених, человек за которого я собиралась выйти замуж, вляпался в заговор против короля, а его самого перекупили соседи — я снесла ему голову. Никакие чувства мне не помешали. Когда оказалось, что я сплю со шпионкой, которой поручили убить меня и моего короля, я запытала ее до смерти. Вы думаете, что мне до такой степени застят глаза собственные чувства? Дева Вэнь на свободе и под моей ответственностью. Хотите убить ее — убейте прежде меня.       Старший Е в гневе унесся, а Чжоу Цзышу лежала со сломанной рукой и вывихнутой лодыжкой, ненавидя все на свете. Семь лет назад, во время своего первого провала, она тоже сломала руку. В этом же самом месте. А говорят, молния не бьёт в одно и то же дерево дважды.       Тогда она промаялась две недели.       И ведь не перевернешься, не почешешься, лежи на спине и..       В двери мягко, даже вкрадчиво постучали.       — А-Сюй спит?       — Заснешь здесь. Заходи.       Лао Вэнь вошла с целым подносом снадобий и лекарств, один вид которых довел печень Чжоу Цзышу до приступа тоскливой ненависти. Кроме лекарств на подносе стоял большой ларец, от которого разило холодом.       — Только не говори, что мне придется все это пить!       Ее слова должны, обязаны были прозвучать угрожающе, а получились почти мольбой. Лао Вэнь оправила рукава своего пао — на этот раз лилового с розовыми цветами — и мягко, ни дать ни взять молодая госпожа большого поместья уговаривала заболевшего мужа принять чудодейственный эликсир, обратилась к ней:       — Цзецзе, это очень хорошие лекарства. Не все из них нужно пить внутрь. Если ты меня послушаешь, завтра будешь здорова. То есть…       — Я поняла. По вкусу, наверное, жуткая гадость.       — Любое хорошее лекарство невозможно взять в рот. Но обещаю, дальше будет легче. Пей.       Чжок Цзышу порадовалась, что не чувствует вкуса, и залпом осушила ониксовую пиалу.       Ее чуть не вывернуло наизнанку. Она не отличала хорошее вино от дурного, но… Тело отказалось принимать такую невозможную дрянь.       Чжоу Цзяшу рухнула на подушки. Ее тут же взяли руку:       — Расслабься. И не сопротивляйся.       — Лао Вэнь собралась надо мной надругаться?       — Я?! А-Сюй, — в глазах лао Вэнь мелькнуло озорство, — я могла бы сказать, что ты оскорбляешь меня в лучших чувствах! Или ты из тех слишком приличных женщин, которые прежде пытаются убедить себя, что их вынудили, а после отправляются грешить?       В каждой шутке — лишь доля шутки. Лао Вэнь, как и много раз до этого, пыталась вызнать, что Чжоу Цзышу любит, но первый раз спросила настолько прямо.       — Лао Вэнь, зачем мне ломаться, когда я сама могу принудить кого хочешь? Что ты собираешься делать?       — Помочь лекарству сделать свою работу. Ты ведь доверяешь мне?       — Свою жизнь.       — Тогда дай руку. И закрой глаза.       Чжоу Цзышу протянула здоровую ладонь, а после ощутила, как по ее телу бежит знакомая огненная ци, залечивая не только перелом, но и мелкие ссадины. Не прошло и половины палочки, как рука перестала болеть, а кость срослась.       — Долго, — Лао Вэнь посмотрела на нее с грустью, — гвозди в твоём теле не дают работать быстро.       — У Лао Вэнь золотые руки.       — Надеешься, что избежишь второй части лечения и улестишь меня? Нет. Снимай туфли.       Чжоу Цзышу ходила по усадьбе в домашних туфлях, в них же она и лежала. В жизни и на ложе она делала все или почти все, но никакая сила в мире не заставила бы ее до такой степени нарушить приличия перед другим человеком. Нет, нет, и нет!       — Через два дня само пройдет. Не надо.       Лао Вэнь непринуждённо сбросила сапоги и с ногами забралась на кровать. И, кошмарная женщина, сняла шелковые носки так легко, словно это самая естественная вещь на свете. Ступни у неё, к слову, были длинные и широкие, придворные красавицы не постеснялись бы приложить деревенщиной и мужичкой.       Чжоу Цзышу помнила другое: как намучился сапожник Тяньчуан с ее сапогами, когда делал колодку на небольшую ступню, и мысленно пожелала всем любителям утончённого распутства хотя бы сутки проходить вот так.       Лао Вэнь лукаво, со своим вечным кокетством, потянулась:       — Как видишь, перепончатых лап нет.       — Бесстыжая.       — Разве моя А-Сюй любит скромниц? Неужели ты хочешь страдать два дня? Чэнлин совсем разленится!       — В новый год имеет право.       — Что я слышу! А-Сюй, это глупый и смешной предрассудок. Я не молодой господин, которого ты собралась оприходовать из любви к родине, и вообще, — Лао Вэнь притворно надула губы, — ты сейчас обижаешь память моих родителей! Нет, вы на нее посмотрите! Она ещё и смеется!       Отсмеявшись, Чжоу Цзышу сняла туфли и носки, а после настороженно откинулась на подушки. Лао Вэнь привычно шутила, достала из ларца лёд и… впилась в ее ступни с крутым и ужасно неудобным подъемом жадным взглядом.       — Ни слова про крылья бабочки или лотосы!       — Не успела я рта раскрыть, а ты снова меня обижаешь! Ты ужасна, А-Сюй. Приготовься, сейчас будет мало приятного.       Лёд, даже обернутый в два слоя ткани, обжигал. Должен был обжигать, но Чжоу Цзышу почти ничего не чувствовала. Так, ничего особенно, только ноге слегка мокро и холодно.       — Если больно, говори сразу, не терпи. Боль — это знак, что я что-то делаю не так.       Охладив ногу, лао Вэнь принялась втирать мазь в ступню и выше. Очень аккуратно, очень вдумчиво и неторопливо касаясь сначала свода стопы, а потом и большого пальца. Из нее… сложись обстоятельства чуть иначе, из нее бы получились превосходная целительница. Как из Чжоу Цзышу не убийца на государственной службе, а глава школы Четырех Сезонов. Все это не…       — Ах!       Чжоу Цзышу выдохнула сквозь зубы.       — Больно? — обеспокоенно спросила лао Вэнь. — Вот здесь?       И нажала сильнее.       — Нет. Не больно. Просто… неожиданно.       Чжоу Цзышу изо всех сил старалась держать себя в руках.       Ей не больно, совсем нет. Ей…       — Ой!       Это уже почти стон. И не боли, а удовольствия.       Чжоу Цзышу лучше других знала, что все эти слова про «тело предало» враньё и уступка себе.       Она думала, что после семи гвоздей не захочет никого и ничего, ни мужчины, ни женщины, но лао Вэнь…       Лао Вэнь со своими умелыми руками воистину ужасна.       Чжоу Цзышу с трудом дышала. Внизу живота как будто набух горячий и колючий шар, посылающий искры возбуждения по всему телу. Между ног сладко тянуло, и наверняка нательные штаны вымокли насквозь, от невозможности прикоснуться к себе темнело в глазах. Только бы лао Вэнь ничего не поняла, только бы не почувствовала запаха, и надо уже вспомнить, как дышать…       Нажимать на подушечки стопы с такой силой — зачем?! Чжоу Цзышу выгнулась на кровати, и вот это стало последней каплей.       Лао Вэнь подняла голову. На лисьем лице — ни следа неловкости.       — Цзецзе, что ты не говорила, что тебе нравится, когда тебя трогают вот так?       И снова сжала ступню. Чжоу Цзышу не смогла сдержать стон.       Мучительно хотелось провалиться сквозь землю. Лицо и шею будто залили чем-то горячим. Она попыталась прикрыть лицо одеялом, но и его безжалостно отобрали и сжали ступню чуть сильнее.       — Прекрати так делать!       С лао Вэнь всегда так: не скажешь точно и определенно, она, как и всякая уважающая себя нечисть, вывернет твои слова наизнанку, а ты проиграешь.       — Хорошо. Так больше не буду, — сказала лао Вэнь и принялась с самым сосредоточенным видом целовать ей подъем, свод стопы и втягивать в рот пальцы. От этого в паху у Чжоу Цзышу все вспыхнуло. Разве можно вот так использовать язык, это же ещё чувствительнее и острее, чем ласкать жемчужину, которая для этого и предназначена?!       Чувствительную кожу между большим и указательным пальцем опалило горячее дыхание.       — Скажи, что не хочешь, и я остановлюсь. Обещаю.       Но Чжоу Цзышу и не хотела, чтобы лао Вэнь останавливалась. Ее рвало между жгучим желанием, не менее жгучим стыдом, желанием выполнить свое обещание и страхом.       Страшно хотеть любви — и не менее страшно ее получить.       А уж оказаться в положении того, кого ведут и берут, нет, простите, не сейчас! Не на пороге смерти!       Желая зацепиться хоть за что-то, она взглядом впилась в фигуру лао Вэнь и заметила, как напряжены ее плечи.       Хотя лао Вэнь и строила из себя беззаботную соблазнительцу, она тоже всеми силами пыталась забыть свой страх.       Страх того, что отвергнут. Или страх того, что над ней посмеются. Или что уступят, лишь бы отстала, получила, что хотела и оставила, наконец, в покое. Страх того, что игра, начинавшаяся взаимным влечением, обернется насилием.       Чжоу Цзышу смотрела на лао Вэнь и видела себя.       Понимание этого помогло успокоиться и сесть ровно.       Кто, в конце концов, здесь взрослая женщина?       В прошлой жизни… в прошлой жизни если Чжоу Цзышу что-то не нравилось, то она вставала с постели и уходила.       Так почему же сейчас не находила в себе сил объясниться?       — Я почти ничего не чувствую, — сказала Чжоу Цзышу и взяла свою лао Вэнь за руку, — ты лишь зря потратишь время. Вдобавок, я долго разогреваюсь и тебе станет скучно.       Ее шутливо шлепнули по губам и сразу же утешительно поцеловали.       — А-Сюй, по-моему, ты жаждешь переложить на меня ответственность?       — Просто предупреждаю. Я и в самом деле медлительная и холодная.       Мрачность момента сразу сгладили пакостное хихиканье и руки лао Вэнь, которые она уже привычным движением положила Чжоу Цзышу на талию. И привычно же начала поглаживать по поясу и ниже.       — Нет, это тебе попадались сплошь негодящие любовники.       — Негодящие? Лао Вэнь до такой степени ревнует?       А ещё говорят, что это только мужчины терпеть не могут сравнений себя с предшественниками. Женщины ничуть не лучше.       Лао Вэнь громко фыркнула.       — Какая глупость. Ревнуют те, кто ничего не умеет и не хочет уметь. Лучше скажи, те, с кем ты делила постель, целовали тебя вот так?       Будь Чжоу Цзышу чуть более жива, она бы точно впечатлилась. Лао Вэнь не просто умела и любила целоваться, она знала, как доставить удовольствие и сделать так, чтобы женщина потеряла голову.       Парочка знакомых Чжоу Цзышу лисиц ей и ее умению владеть языком в подмётки не годилась. Когда она отстранилась, Чжоу Цзышу с трудом дышала и не сразу вспомнила свое имя.       — Видно, это ответ «нет», или цзецзе ещё не поняла?       В этот раз Чжоу Цзышу попыталась не только принимать, но и отвечать. Она пыталась вспомнить, что было приятно ей самой, но до чего же грустно, когда ты не можешь чувствовать отклик другого и сознаешь всю свою неловкость.       — А говорили, при дворе разврат… А-Сюй, это ужасно.       — Я же сказала, что почти ничего не чувствую. Ты зря не поверила.       Чжоу Цзышу опустила голову. Дышала она с трудом и не сразу поняла, что лао Вэнь переплела свои пальцы и ее.       — Разве я тебя в чем-то упрекаю? Первый раз, когда я была в постели с женщиной, нас едва не застал прежний Хозяин Долины. Это было ужасно, быстро и впопыхах.       Чжоу Цзышу недоуменно посмотрела на лао Вэнь, на ее припухшие от поцелуев губы, растянутые в улыбке, и не придумала ничего умнее, чем спросить:       — Ты же была не с юношей. Какой разврат?       Лао Вэнь расхохоталась так заливисто, что задрожали ставни на окнах.       — Нет. Но это была любимая наложница старого упыря, а я просто не могла не наставить ему такие большие и ветвистые рога.       — Что стало, — Чжоу Цзышу знала, что ответ ей не понравится, но все же задала вопрос, — с той женщиной?       — Ничего хорошего. Последовала вслед за господином. Говорю сразу, здесь я ни при чём. Так… глава Тяньчуан, у тебя что, хватает совести заговаривать мне зубы и допрашивать!       Одно движение — и Чжоу Цзышу рухнула на подушки. Стоило лао Вэнь коснуться губами уха и шеи и чуть надавить зубами, как уснувшее было желание вспыхнуло с новой силой.       А уж когда лао Вэнь распустила завязки нижних одежд и уверенно коснулась кожи под грудью, Чжоу Цзышу поняла, что человеческой речи от неё никто не услышит.       — Тебе не нужно ничего сегодня делать. Просто лежи…       — И думай о родине?       Лао Вэнь поцеловала ее в шею так крепко, что Чжоу Цзышу испугалась: не придушат ли ее за длинный язык. Наверняка на коже останется след, все равно Чжоу Цзышу здесь ничего не ощущала.       Зато в полной мере чувствовала, как лао Вэнь коленом развела ей бедра и устроилась над ней на вытянутых руках. До чего самодовольное лицо, так и просит не то оплеухи, не то поцелуя!       — Цзецзе, — зашептали в ее несчастное ухо так горячо, что у Чжоу Цзышу все ёкнуло внутри, — обычно я не против третьих, если с ними интересно, но любить отечество вот так — это пошло. Оно уже почти залюбило тебя до смерти, — добавила лао Вэнь с нескрываемым возмущением, — пусть оставит мне хоть что-то, а само пусть где хочет, так и развлекается.       — Ты всегда столько болтаешь в постели?       Лао Вэнь с удовольствием смотрела на ее грудь, и не только смотрела, но и гладила, и сжимала, и трогала, будто норовя убедится — поместиться она в ладонь полностью или нет? И на вопрос она ответила не сразу.       — Да я сегодня скромна и молчалива! Но у меня есть оправдание, не каждый день мне доводится пробовать такие яблоки. Кто бы не замолчал на моем месте?       Чжоу Цзышу все же пнула ее и зашипела от боли. Опять досталось её несчастной ноге.       — А-Сюй, ну что же ты! Ладно я, меня воспитывал не пойми кто, но ты-то благородная госпожа! Тебе лишь бы подраться!       — Если тебе не нравится, то я ухожу. Или откушу тебе руку.       — Стой, я пошутила! Но я вовсе не возражаю против укусов, — лао Вэнь провела по ее губам указательным пальцем, очертив контур. — Только не до крови.       Вот ещё, не собиралась Чжоу Цзышу кусаться. Она втянула в рот кончик пальца и не почувствовала и тени вкуса ни холодной воды, ни специй. Как не чувствовала жара чужого рта, когда лао Вэнь сначала коснулась соска языком, а затем втянула внутрь.       Раньше, ещё до того, как Чжоу Цзышу вбила первый гвоздь, грудь ее была отзывчива и чувствительна, а теперь — сплошь давление и никакого удовольствия.       Но когда лао Вэнь языком коснулась следов гвоздей, ее тряхануло от смеси боли и наслаждения, а с губ сорвался стон, способный разбудить мертвых.       — Ого! Так гвозди не притупляют твои чувства, они, — лао Вэнь поцелуями спустилась к левому соску, — притягивают их на себя!       — И что тебе… ооох! — это было очень остро — даст?       — Знание, что с этим можно делать. Не дергайся, — лао Вэнь тут же посерьезнела. — Хочу кое-что попробовать. Скажи, на твоей памяти кто-то пробовал влить ци именно в гвоздь?       Учитывая, кто эти гвозди придумал и зачем!       Потрясающий вопрос, просто потрясающий.       — Нет.       — А если я попробую? Конечно, есть риск, что меридианы не выдержат, но я осторожно. Обещаю.       Чжоу Цзышу притянула свою лао Вэнь для поцелуя.       — Если я от этого умру…       — Я тебя вытащу, и ты сможешь сделать со мной, что захочешь. Даже придушить. И марионеткой поднять!       Обычно ци передавали либо через касание рук, либо через поцелуй. Первый раз на памяти Чжоу Цзышу кто-то вливал энергию через раны на теле.       Сначала было больно так, что аж шатало и тошнило, а затем чувства обрушились на нее невозможной остротой.       Чжоу Цзышу сроду не отличалась чувствительностью, да и с болью от гвоздей сроднилась, как с другом, но от чувства, что мышцы режут наживую, а ногти рвут раскаленными щипцами, захотелось наложить на себя руки.       Что же, она это все заслужила, она с людьми делала большее.       Во рту разливался мерзейший и железистый привкус.       — Тихо, тихо, — лао Вэнь баюкала ее, как ребенка, — все уже кончилось, я с тобой.       Ни о каком продолжении после такого не могло быть и речи. Даром, что теперь Чжоу Цзышу чувствовала все, от легко дыхания на своих висках и до ноющей тяжести в паху, как перед ежемесячным бедствием, от которого она спасалась только отварами.       — Я же говорила, лао Вэнь, — сказала она, погладив свое чудовище по высокой скуле, — от меня тебе не будет ни радости, ни удовольствия.       — А почему это мне должны быть радость и удовольствие? Не надо жертвовать собой. Не надо, А-Сюй.       Но лежать вот так, обнявшись, переплетаясь руками и ногами, Чжоу Цзышу понравилось.       Если бы они встретились с лао Вэнь раньше.       Если бы она сама не была главой ведомства висельников, убийц и головорезов. Если бы руки их обеих не были в крови по локоть… да что там по локоть!       Бери выше. По самые уши.       — Когда ты выздоровеешь, — весело сказала лао Вэнь, будто это было делом само собой разумеющимся и решенным, — мы с тобой наверстаем все. И с постели ты неделю не встанешь.       — Неделю?       Вот же хвастунья! Цжоу Цзышу легонько поцеловали.       — А лучше две. Нет, месяц. А пока, — на ней запахнули и завязали нижнее одеяние, — мне достаточно знать того, что моя А-Сюй меня любит.       — Достаточно?       Не поверила Чжоу Цзышу. Лао Вэнь фыркнула ей в волосы.       — Конечно, нет. Но жениху в хороших семьях приходится ждать год, прежде чем перед ним откроют врата. А некоторым, вот кошмар, приходится ждать по пять и по тринадцать лет.       — Но не восемьсот. И не десять тысяч.       — На десять тысяч у меня терпения не хватит. Да и у тебя тоже. А уж после того, как я сыграю тебе на лютне…       Чжоу Цзышу все же стукнула лао Вэнь подушкой.       — Уйми свое жало.       — Мое жало сегодня осталось без мёда. Но тебе правда понравится. Или ты любишь по-жестче?       Чжоу Цзышу вытащила из рукава носовой платок, в два движения сложила кляп и запихнула его в рот лао Вэнь. Не ожидавшая такого вероломства, она замычала.       — Тишину, — с удовлетворением ответила Чжоу Цзышу, — я очень люблю тишину. И пусть лао Вэнь скажет спасибо, что на нее не наложили заклятье молчания.       Кляп Лао Вэнь выплюнула со злорадным удовольствием.       — Оно же считается утерянным!       — Для тебя я вспомню.       Утром в ворота усадьбы отчаянно застучала Гу Сян.       — Хозяйка, хозяйка, я знаю, что вы там! Пустите меня с моим дурнем обратно, мы ужасно продрогли, пока шли!       Лао Вэнь попыталась заползти под одеяло и крепче обнять Чжоу Цзышу, но была изгнана ударами и пинками.       — А-Сян, ты знаешь, который час?!       — Пять утра. Хозяйка, мы ни за что бы не потревожили вас, но не в долину же моего дурня вести!       Ведомая любопытством, Чжоу Цзышу все же вылезла из теплой постели.       Несчастные Цао Вэйнин и Гу Сян мёрзли под воротами и больше всего напоминали парочку заледеневших на холоде кроликов с синими носами.       Лао Вэнь затянула пояс:       — Братец Цао, не ты ли обещал мне приглядеть за моей названной сестрой, любить ее, ввести в свою семью и заботиться? Так-то ты держишь свои обещания?       — Я бы с радостью, сестра Вэнь, но моя школа, моя любовь и я плохо совместимы между собой! Больше я не хочу быть праведником.       О как! Дурень Цао Вэйнин оказался в сто раз умнее Чжоу Цзышу в этом же возрасте. Умнее и честнее. Откашлявшись, она весёлым голосом задала тревожный и важный вопрос:       — А кем хочешь быть?       — Мужем Гу Сян, счастливым и живым. Госпожа, даю слово, мы вас не обременим и завтра же уйдем.       — Куда это уйдем?! Я сказала, что возвращаюсь к хозяйке, а ты как хочешь!       — А-Сян, у твоей хозяйки любовь и медовый месяц! Надо же и нам совесть иметь. Ну хоть иногда!       Долго же Чжоу Цзышу ухохатывалась, глядя на сердитое и заспанное лицо лао Вэнь. Ровно до тех пор, пока она не воткнула неизменную шпильку себе в волосы и не крикнула:       — Стойте, сейчас откроем. Госпожа Чжоу с удовольствием примет вас в ученики.       Чжоу Цзышу чуть не прибила ее на месте.       — С ума сошла!       — Нет, — ответила лао Вэнь, даже не пытаясь скрыть ехидства, — просто не одной же мне страдать от воздержания, а у тебя будет на два ученика и два повода жить больше. Да и Чэнлину скучно одному.       Чжоу Цзышу попыталась вспомнить, зачем связалась с этой буйнопомешанной, а потом махнула рукой.       В конце концов, деву Вэнь она любила.       Безумие, склонный к авантюрам нрав, острый язык и Долина Призраков просто к ней прилагались, как все ее наряды и приданое.       С этим просто следовало смириться и не жаловаться на судьбу.       Ей, если уж на то пошло, с главой Тяньчуан тоже жилось не слишком приятно.