Болотная ящерка

Её первыми игрушками стали оторванное волчье ухо и огромный клык людоящера. Первое осознанное детское воспоминание — как мама Ретта хозяйничает на крохотной кухоньке, что-то причитая на фоне, а Офелия, забравшись на лавку и укутавшись в одеяльце, смотрит на яркий солнечный мир за окном. Там, скрытая вечно клубящимся над топями туманом, за ветвями склонённых ив и за маленьким овражком была деревня, жизнь, крики, разноцветные флаги и ленты. Всё это было для неё, будто цветные картинки из книжек, которые Ретта иногда приносила с собой. Дейгун, её приёмный отец, бывало, уходил на охоту на целый месяц. Возвращаясь с топей, он долго смотрел на неё, прежде чем снять с плеч сумки с добычей и приняться за работу по дому. Но, хоть ему и приходилось на долгое время отдавать дитя под заботу чужой семьи, он никогда не разрешал Ретте забирать ребёнка в свой дом. Накормленная и проинструктированная, подросшая Офелия часто была в своём собственном распоряжении, ползая по дому и пробуя всё на зубок. Однажды она в который раз вскрыла замок на двери и убежала в деревню, драться с мальчишками. Пришлёпав домой, девочка к своему удивлению обнаружила, что дверь нараспашку, раскачивается и скрипит на ветру. В первый момент она вспомнила предупреждения Дейгуна и Ретты. Нужно было бежать обратно, не оглядываясь, и звать на помощь односельчан. Но любопытство пересилило её, и, не медля ни секунды, Офелия пробралась в дом. Там на полу были удивительные мокрые следы, огромные и поцарапавшие половицы. Подобрав из котелка кухонный нож, девочка прокралась дальше, где в восхищении увидела массивную тёмно-зелёную фигуру, ожидающую у подножия лестницы. Вся она с ног до головы была покрыта блестящей чешуёй, с которой на пол стекали ручьи воды. На голове у неё был восхитительный ярко-красный гребень, словно невиданная причёска. На шее бренчало ожерелье из небольших черепов, взирающих вокруг пустыми глазницами. Морда была раскрашена завитушками из охряной краски, которые придавали ей сходство с драконьей. В руках — самодельное оружие из камней и крепких веток, а руку прикрывал щит из панцирей болотных жуков. Незнакомец расхаживал по комнате взад-вперёд, пробуя воздух раздвоенным языком, при этом издавая странный свистящий звук. — Выходи, мягкотелый. Я чувствую, как ты крадёшься. Офелия пристыженно зарделась и выбралась из-за укрытия, вытянувшись во весь рост. — Моё тело не мягкое, — заявила она, выпячивая подбородок и будто заново ощущая все доставшиеся ей сегодня синяки. — Попробуй, и сам скоро узнаешь. — Хссс. Маленькие людишки такие смешные. Забавные, — она никогда не видела людоящеров топей, но это, несомненно, был один из них! Он подошёл поближе и навис над ней, склонив поближе зубастую морду. Его мощный хвост красиво выгибался, следуя за ним и создавая противовес. — Значит, если я укушу тебя, то не смогу прорвать кожу? Вспомнив, как задирали её мальчишки Моссфельдов, Офелия нашлась с ответом и всё же смогла преодолеть сковавший её страх. — Скорее, я укушу тебя в ответ, — заявила она, на всякий случай приготовившись бежать со всех ног. — В такой малышке, должно быть, не найдётся и пуда вкусного мяса… Нет смысла кусать тебя ради такого, — ящер выпрямился, опираясь на копьё с цветастым плюмажем. Головой он запросто доставал до потолка, хотя Дейгун не задевал его, даже вытянув руки! Офелия радостно оскалилась, подражая улыбке гостя. — Если ты голоден, мама Ретта недавно принесла еды на декаду. Я могу разделить её с тобой — если расскажешь что-нибудь о вашей деревне, о вашей жизни. — Вот это другой разговор, — он сразу отложил оружие, облизывая быстро сохнущие губы. — Зови меня Улисс. Знаешь, мягкотелая девочка, самый короткий путь к сердцу ящера — через его желудок. — Говорю же, я не мягкая! Когда замотанная Ретта пришла проведать свою подопечную, та как раз хохотала, наблюдая, как во дворе ящер обливается из бочки, прямо в одежде и броне. Как оказалось, он не слишком жаловал кашу или овощное рагу, зато успел сгрызть целую ногу оленя, которого Дейгун подстрелил на прошлой охоте. — Вот, взрослая. Теперь ты можешь говорить с нею, о чём ты там хотел, — обратилась она к нему, немного задетая тем, что её сочли недостойной даже услышать, в чём дело, пока бедная Ретта решала, на кого ей кричать, и стоит ли вообще. — Нет. Я буду говорить только с охотником. Не с мягкотелыми землепашцами. — Ну, тогда тебе придётся ещё не раз заходить сюда. Когда вернётся отец, не известно никому. Может, через пару дней, а может — спустя пару декад. Офелия с затаённой надеждой поглядела на названого брата, и он участливо сделал вид, что ничего не замечает. — Ясно. Если меня каждый раз будут так встречать, я готов приходить снова и снова. На радостях девочка обняла его холодную, скользкую чешую — и ящер не отстранился, как, бывало, Дейгун, избегавший излишних проявлений заботы и нежности. К тому времени, как отец вернулся с охоты, Офелия уже успела наслушаться от Улисса множества историй — о костях невиданных существ, торчащих из вод топей, как древние руины. О путешествиях на плоскодонках, когда даже парус скрывается в молочно-белом тумане, среди чёрных сухих деревьев и ведущих в никуда каменных лестниц. О рёве драконов вдалеке и хлопанье крыльев в ночи. Об упырях, бесцельно бродящих под луной по колено в воде. О забытой башне посреди топей, с которой волшебницы наблюдают звёзды. И, в конце концов, решилась побывать вместе с ним в родном племени. Отправляться в густую чащу, к незнакомым ей чудищам было попервоначалу страшно, но девочка рассудила, что Дейгун наверняка запретит ей это, стоит ему только прослышать о новом друге. Потому стоило торопиться. Офелия быстро осознала, как много мяса требуется крупному племени, пока наблюдала за тем, как исчезают их с Дейгуном запасы. Поэтому в свой первый визит она прихватила с собой целого живого кабанчика, который вечером неосмотрительно отбился от стада Льюи Джонса. В историях её гостя людоящеры часто забирали добычу, по праву отбитую у бестолковых крестьян, а этот мужчина к тому же был редкостным мерзавцем, часто пытался обмануть Дейгуна при расчёте за дичь и лично её всегда донимал придирками. Никто в деревне не пожалеет, если у него что-то пропадёт, и не станет тщательно разбираться. Людоящеры обосновались в глубине топей, в подводной пещере, дающей им естественную защиту. Чтобы попасть внутрь, нужно было проплыть через клубок затопленных туннелей, мутных от грязи и заплетших всё водорослей. В отличие от водолюбивых ящеров, ни один человек не выдержал бы в воде достаточно времени, чтобы преодолеть путь до конца, даже если бы знал верную дорогу. А единственный наземный проход перекрывали силки, ловчие ямы и прочие изделия охотников-ящеров, готовые жестоко расправиться с любым чужаком. Среди поникших камышей и непримечательных покосившихся колонн, у затянутого зелёной ряской провала, с которого начинались подводные туннели, Офелию встретила стайка резвых маленьких ящерок. Они рыскали вокруг, рылись в топкой земле и выкапывали какие-то корни, не смея отходить далеко от логова и старших. Вокруг, в поднявшемся тумане их со всех сторон окружали многочисленные матери, не делавшие различий между своими и чужими детьми, приглядывали и сгоняли в кучу. Завидев сверстницу, ящерки тут же окружили её и принялись обнюхивать воздух длинными языками, выскакивающими изо рта, как змеи. — Старший брат! Старший брат, ты привёл нам живую мягкотелую добычу? — спрашивали они. Улисс, сыто и спокойно разлегшийся на солнышке рядом, неодобрительно зашипел. — Назад, младшие. Эта девочка — наш добрый товарищ. Можете считать её почти что одной из племени. Мелюзга восторженно засвистела, рассматривая её во все глаза. Перепонки заскользили по вертикальным зрачкам. Оглядываясь вокруг себя, Офелия осторожно протянула вперёд руку. Её коснулась холодная, влажная, словно губка, кожа. Мелкие, ещё не загрубевшие чешуйки на ощупь казались похожими на панцири жучков, или мокрые камешки. У девочки ушло некоторое время, чтобы свыкнуться с мыслью, что это вовсе не жутко, но понемногу, водя пальцами по их краям и плоским поверхностям, она ощутила, что обживается. Кто-то из женщин подошёл к стареющему охотнику и протянул лапу. Тот без лишних слов протянул ей ожерелье из мелких камушков с дырочками, обвязывавшее его запястье — и вскоре был таким образом избавлен от всех лент и украшений, кроме цепочки с крупными черепами на шее. Женщина вернулась к своим сёстрам, возвращая предметы владелицам, а Офелия отчего-то надулась, словно её кто-то подло обманул. — Если вы попросите, она даже поделится с вами своей добычей, — подсказал Улисс, зажмуривая веки. — Правда? Не шутишь? — Разве мы не должны сперва отдать всё старшим? — Они сами никогда не оставляют нам приличных кусков. Вот ещё! — Младшая сестра! Пожалуйста, младшая сестра, поделись с нами! Получив разрешение, ящерки мигом истребили кабанчика, прямо не сходя с места. Офелия с неприкрытым интересом наблюдала, как они давятся кусками её дорогого гостинца и придирчиво слизывают струйки жира с подбородков. Она заметила, что кто-то из ребят припадает на одну ногу, жестоко пораненный, но ни он, ни прочие почти не обращали на это внимания. Дальше ей так и не удалось пройти до самых сумерек. Им даже не понадобился переводчик — дети легко понимали друг друга без слов. Они гонялись друг за другом по болотным тропинкам, перекрикивались в тумане, прыгали с кочки на кочку, ныряли в мутную воду ручьёв и выслеживали беспокойно кричащую где-то над ними пару куликов. Матушки обеспокоено кричали на них, но ребята, конечно же, не обращали на них внимания. Сперва ящерки подняли девочку на смех, когда увидели, как она неумело плещется, но вскоре она уже показала им, что её стоит воспринимать всерьёз. Офелии же казалось до жути забавным то, как они постоянно стремятся оказаться в воде, буквально иногда боятся высунуться наружу. В конце концов, чтобы угнаться за ними, она совсем перестала заморачиваться с одеждой и резвилась прямо так, наслаждаясь теплом мягкого осеннего солнца. Вокруг все равно не было никого, кого ей можно было стесняться. Незаметно подступил вечер, мгновенно выкравший краски из окружающих болот, и она вдруг испугалась, как будет добираться домой из незнакомого места — но ребята уговорили её остаться на ночь с ними в лагере. Они за руки подвели её к пруду, отмечающему начало пути через туннели, и один за другим нырнули внутрь. Офелия вошла по колени в непрозрачную воду, закрытую илом и листьями кувшинок, и содрогнулась, обхватив себя руками. Холодная жижа крутилась вокруг её ног, мягкая земля обхватывала собой ступни, заползая между пальцев, и какие-то невидимые ниточки постоянно щекотали её икры. Набрав полную грудь воздуха, девочка бухнулась вперёд, погружаясь с головой. Что-то холодное и скользкое обхватило её руку, и Офелия дёрнулась, чуть не открыв рот, но вовремя успокоилась и позволила этому увлечь себя на глубину. Она практически ничего не видела в окружающей мути, от холодком заползшего в сердце страха кровь зашумела у неё в ушах, и почти сразу же захотелось вдохнуть. Выглядывая впереди свет, она мотала головой из стороны в сторону и держалась изо всех сил, чтобы не впасть в панику. Но, кажется, прошли уже все сроки, а вокруг до сих пор была лишь холодная тёмная вода. Офелия выкашляла пузырь воздуха и зажала себе нос, чтобы не вдохнуть случайно, силой вырвала руку из тонких пальцев и толкнулась вверх, пытаясь выбраться прочь отсюда. Её мгновенно снова поймали, притягивая обратно, и девочка брыкнулась, широко распахнула глаза, осознавая, что сил держаться уже совсем не осталось. Глаза слезились, горло болезненно сжалось, а ноги, которыми она продолжала молотить обидчика, разом онемели. Она сжималась в один комочек, направленный на то, чтобы удержать внутри оставшийся маленький глоток. В темноте к ней прильнуло что-то липкое, мерзко скользящее по коже, прижалось к губам и через силу втолкнуло в неё воздух. В тот момент она не осознавала, что её губ касается нечто вроде слизня или лягушачьей кожи, противное, шевелящееся и пульсирующее. В обычной ситуации она бы отшвырнула это носком ботинка, не задумавшись. Но тогда ей оставалось только думать, как бы не согнуться в приступе кашля и не потерять и этот глоток — потому что он был такой же израсходованный и безжизненный, как и тот, от которого она только что избавилась. Офелия выпучила глаза, чистой волей заставляла себя дышать только тем, что есть, и постаралась просто расслабиться и больше не двигаться. Ничего не видя, ничего не соображая, она почувствовала на лице свет и задышала что было сил, просто распахнула рот и работала мышцами груди. Плавая на поверхности воды животом вверх, она, должно быть, выглядела довольно жалко для ящерок, смотревших на неё с берега. Но с этим пока ничего нельзя было сделать. К её рукам-ногам только возвращалось чувство. В глазах двоилось. В голове сидела единственная мысль: чтоб она ещё хоть раз согласилась на подобное приключение. Уж лучше попытать счастья с целым лабиринтом ловушек, чем вот так. Она кое-как разглядела, что один из ребят ей улыбается, насвистывая что-то сложенным в трубочку языком, и вяло улыбнулась в ответ, помахав ручкой. Собравшись с мыслями, вытолкнула изо рта забившийся туда кусок тины. Как там было в книжке, которую ей вслух читала Эми? Ро-ман-ти-ка. — Болот-ная роман-тика, — прошипела девочка, выбираясь из воды и отряхивая потяжелевшие мокрые волосы. С наступлением ночи все младшие братья и сёстры собрались у жаркого костра и вповалку облепили её со всех сторон. Хитрая мелочь грелась от её тепла, как от нагретого солнцем камня, счастливо посапывая. Офелии, конечно, мало нравилось то, как её окружают влажные, склизкие тела, да ещё — в душном, сыром воздухе подтопленной пещеры. Под этим одеялом было так холодно, что не спасало даже близкое пламя костра. Но она всё равно ничего не говорила, обнимая чужие плечи и распластавшись по чьей-то груди. В родной деревне её обзывали Подкидышем и не принимали ни в какие игры, вечно швыряли из-за угла комки грязи и хохотали, улепётывая прочь. Их было слишком много, чтобы со всеми справиться, сколько она не пыталась поставить врагов на место. Единственными, кто был согласен с ней дружить, были такая же сиротка Эми да Бивил, старший из тех сыновей мамы Ретты, кто остался в деревне, которому жалостливая матушка поручила охранять двух девочек. Но они были вместе скорее от безысходности, и чаще им совсем нечего было сказать друг другу. Офелия чувствовала себя с ними чужой, будто засиделась в гостях. Тут же… Ящерки вскоре по одиночке расползлись спать, свернувшись на мелководье, высунув над водой одну только голову. Она в полусне потянулась, расправляя закоченевшие косточки, — и вдруг подняла голову, смаргивая остатки сна. Костёр давно уже прогорел до золы. Вокруг царило невиданное оживление, ящеры сновали туда-сюда по своим утренним делам, и младшие опять собрались вокруг неё, смотря на девочку печальными глазами. Заслышав в гулком воздухе пещеры знакомый голос среди свиста и шипения, Офелия сразу поняла, кого принесло по её душу. Она оглянулась и, затаив дыхание, знаками попросила ребят снова сцепиться в клубок вокруг неё, словно они так и провели всю ночь. Дейгун нашёл её прямо там, бесстыдно ухмыляющуюся, с руками и ногами, торчащими в разных местах из кучи склизких тел. Кажется, он был немного в замешательстве; по крайней мере, Офелия никогда не видела, чтобы он смотрел на кого-либо такими глазами. — Что вы сделали с моей дочерью, — он не спрашивал, а словно цедил яд на наконечник стрелы. Улисс выдвинулся вперёд под взглядами своей собравшейся на шум родни, которые человеку было бы невозможно разобрать. Он тихо засвистел сквозь зубы, глядя на кучу-малу, и наконец сказал: — Клянусь, мы невиновны.

***

Дейгун всё-таки выслушал в тот раз просьбу, с которой к нему являлся посол от племени, и, надо отдать должное этому могучему мужчине, даже согласился на неё, не изменившись в лице. Теперь он относил часть своей добычи и, изредка, выделенную крестьянами дань к порогу пещеры, и считалось, что людоящеры охраняют границы деревни от нападений лягухов и прочих чудищ из глубин топей. Конечно, в реальности ящерицам не было ни малейшего дела до соблюдения договоров с какими-то мягкотелыми, но Дейгун продолжал усердно исполнять свою обязанность. И было ещё кое-что, что он лично добавил к договору. В обмен на его дары, племя обязалось не трогать его мягкотелую дочь, что бы ни пришло кому-либо в его хладнокровную голову. И это было не просто так. Старшие ещё долго смотрели на неё голодными глазами, не признавая ничем, кроме глупой еды, самостоятельно пришедшей к их столу. Улиссу пришлось не единожды осаждать их своим авторитетом и напоминать, что она — их заложница. Но, кажется, в оголодавшие головы ящеров это просто не влезало. Они пытались и младших поставить на место, снова и снова напоминая им, что никто за пределами племени им не друг и не союзник. Что выживание их рода остаётся их единственной целью. Что всеми остальными при необходимости можно и нужно пожертвовать. Эти истины вдалбливались в сознание людоящеров бесчисленные поколения, и нельзя было менять сложившийся успешный обычай. Но ящерки всегда стеной стояли за свою младшую сестрёнку, не в последнюю очередь — благодаря щедрым подаркам, которыми Офелия никогда не забывала их угощать. Сама же она не уставала гордо отвечать на все презрительные взгляды, что делает больше для племени, чем самый успешный из охотников, и им стоило бы восславить Семуанью, что та повелела ей родиться с человеческой мягкой кожей. Как-то незаметно её жизнь вывернулась наизнанку. Весь день напролёт Офелия то и дело проваливалась в сон, обнаруживая себя подчас в довольно комичном положении. А стоило дождаться вечера, и ей приходилось каждый раз уговаривать себя выбраться из постели и отправиться навстречу неизвестности, сквозь непроглядный туман, тёмный холодный лес и равнину болот. Шлёпать в насквозь мокрой одежде через ночной дождь и лужи, или по сугробам, усыпавшим топи сплошным белым покровом и смешавшим все привычные ориентиры. Зачем ей было это? Ей ничего бы не стоило пропустить ночь, просто откинуться на подушку и закрыть глаза — ничего. Вот только, теперь её жизнь проходила там, в многоярусной запутанной пещере и на опутавших топь тонких тропинках. И не было для неё ничего слаще. Поэтому она всякий раз насвистывала ящеричий боевой сигнал и соскакивала с койки, приземляясь неслышно на носки. И каждое новое время года становилось для девочки новым открытием. — Старший брат, я не могу понять. Отчего племя так боится городов и всего нового? — спрашивала она у Улисса, когда вместе с ним проверяла ловушки очередной ночью. Она всё ещё запиналась на сложных шипящих звуках нового языка, поэтому старалась тренироваться как можно чаще. — Каждый из старших выше и куда сильнее мужчины или эльфа. Мы могли бы легко вытеснить их, если бы двинулись вместе и сошлись с ними по их правилам. Надо только покинуть родную топь, и взяться за дело, не стыдясь замарать руки. Ящер предупредительно зашипел, смотря на неё и не мигая. — Отчего мягкотелые крестьяне держатся за свои дома и поля? Отчего, даже когда мы забираем их урожай и разоряем их стада, они не сдаются, не бегут в город? Ведь жить и работать там не в пример проще, если найти себе место. Офелия уставилась в клубящуюся тьму, нахмурившись. — Многие из Западной Гавани уходят. Даже семьи свои бросают, — возразила она. — Все знают, что город уводит лучших из нас. — И всё же, большинство остаётся, и слава Семуанье. Здесь, в родных нам местах, мы — народ. Мы что-то значим, у нас есть определённое нам место. В городе мы будем лишь одними из многих, очередной диковинкой, на которую будут глазеть, как на пойманного в клетку зверя. Нет, в городе нет места для всего племени, а по одиночке мы потеряем смысл своей жизни и свою силу. — Но, старший брат, другие народы смотрят на нас, как на дикарей! Пока мы держимся за свои топи, они владеют всем вокруг, правят такими силами, что могут смести нас, даже не заметив! Я просто не хочу ощущать, словно мы до сих пор живём лишь по их милости, — Офелия вздохнула, возвращаясь к работе. — Нам нужно хотя бы вырвать у них секреты их оружия, чтобы не остаться позади. — Не волнуйся, малая. Погляди, где мы живём, — ящер охватил руками невидимую в ночи, широкую, серо-бурую, затопленную туманом долину между далёкими, похожими на дымку горами и берегом моря. — Мало кто из мягкотелых решится поселиться здесь, слишком уж тяжёлая выйдет жизнь для их нежных ручек. А для племени любое другое место не любо из-за сухости и стужи. Думаю, все довольны таким разделом. Что насчёт их оружия… Есть одна сказка, которую рассказал мне мой старший брат. Когда-то никто на земле не владел оружием, и всё решали сила наших когтей и крепость нашей чешуи. Первые люди были тогда одними из нас, слабейшими из младших отпрысков. Им никогда не доставалось хорошего куска добычи, а сами они не могли идти охотиться, потому что не справились бы и с самым мирным зверем. Тогда племя изгнало их, сбросило, как попавший в ловушку хвост, чтобы не пятнать себя смертным грехом братоубийства. Люди ползли в грязи, не поднимая головы, и хоронились от малейшего шороха. Когда они уже умирали от голода, над ними случилась ужасающая битва. Дракон налетел на безымянную тварь из глубины болот, и они сражались несколько дней, прежде чем оба пали, рухнув перед прикрывающими головы людьми. И тогда на обезумевших от голода людей нашло осознание. У них были и острые когти, и смертельные яды, и закалённая чешуя; вот же они, прямо перед ними! Всё, что они только смогут найти, принадлежит им! И тогда люди построили первый город из сложённого в круг драконьего скелета, и полили поля кровью твари, высаживая урожай, и стали охотиться с чужими когтями в руках, укрываясь чужой чешуёй. Понимаешь, в чём смысл истории, малая? — Если бы мы сделали так же, мы бы быстро сбросили людей на должное для них место? Улисс переливчато засвистел, оскаливаясь в улыбке. Он поднял пред её глаза свой огромный кулак, показывая мощные когти на нём. — Если мы поступим так же, то станем такими же, как люди. Наши когти выпадут, а чешуя облезет за ненадобностью. Мы сгорбимся и усохнем, обрабатывая поля и усердно работая, чтобы выточить свои инструменты, станем ростом не более любого человека. Нет, малая, эта сказка о том, почему нам нужно держаться старых обычаев, если хотим сохранить себя. Офелия на минуту сделала вид, что крепко задумалась, а затем подняла свой маленький, детский мягкотелый кулачок. — Хитро придумано, сестрёнка. И всё же, не нам с тобой раскачивать эту лодку. Если перевернёмся, топи могут уже нас и не выпустить. Ты очень умная девочка, глазастая и развитая не по годам; уверен, однажды ты станешь прекрасной охотницей. Но большинство в племени не думают не только об этом, но просто о завтрашнем дне. Для них важно только, чтобы добыча была обильной, и они не потерпят лишнего труда ради каких-то непонятных им целей. — Так, значит, я права? Старший брат, это ведь твоя задача — направить их по верному пути… Улисс беспокойно свистнул сквозь зубы, прерывая её. — Кто-то рядом. Держись ближе… В этот момент огромное тело вырвалось из спокойной только что водной глади и напрыгнуло на Офелию. Она рефлекторно попыталась отскочить, но напавший поймал её за ногу, обрушив на землю и больно поранив когтями. — Свежатина… — прошипел он, расползаясь в улыбке, и потянулся пастью к её шее. Офелия успела только заслониться рукой, прежде чем челюсти сомкнулись и её обожгло невыносимой болью. Девочка дёрнулась изо всех сил, но это принесло её ещё больше, до слепоты в глазах. Что-то проникло внутрь неё и касалось в таком месте, о котором она и не знала, сжимало так, будто хотело вывернуть и сломать руку, что-то холодное, острое и твёрдое, как стальная пила. Оно сдвинулось, и зубцы проскрежетали по кости, и каждое касание, кажется, отдавалось эхом по всему телу, в каждой косточке. Мягкая плоть вокруг мигом онемела, опухла, и ей захотелось отсечь, отрезать этот оставшийся бесполезный комок боли и нервов, выпустить кровь, запертую страшным давлением и только тонкими струйками стекающую по чужим клыкам. Шершавый язык коснулся почти бесчувственной кожи и жадно вылизал её, вырывая мелкие волоски. — Стой! Тебе нет здесь места, чужак. Уходи! Пасть повернулась на голос, и Офелию развернуло вслед за ней, как безвольную куклу. Ей пришлось встать на цыпочки, чтобы не повиснуть на конечности, что содрогалась и пульсировала болью. Это вдруг пробудило в девочке угасшее сознание, так что она выхватила из-за пояса нож и со всей злостью ударила перед собой, а потом снова и снова, выпадом, которому её учили старшие, — но все её удары только с низким звоном соскакивали прочь, не проникая через толстую чешую. — Это наши земли и наша добыча, и с тобой никто мириться не станет! Её руку снова разорвало изнутри, когда зубцы с чавкающим звуком двинулись в обратную сторону, и Офелия ахнула, чувствуя, как рвётся лоскуток и она освобождается от части плоти. Лапа подхватила её в воздухе, падающую, как куль с песком, и властно притянула к волглому телу, прижав локти к бокам. — Я видел перед собой лишь глупца, что слишком долго играет с добычей, и решил обойти его. Но если слухи правы, и ваше племя приняло мягкотелого в свой дом — я сделаю доброе дело и прибью и тебя, во славу Семуаньи. Скорчившись в объятиях врага, Офелия смогла чуть развернуть голову и увидела, как Улисс наступает на него, держа копьё наперевес. Злобно зашипев, он ринулся вперёд, но чужак закрылся телом девочки, и Улисс тут же отступил. — Да это правда! — торжествующе зашипел чужак, без труда догоняя его и обрушивая на землю хлёстким ударом хвоста. — Вы забыли наш путь, и придётся мне показать вам, как надо вести дела. Улисс оскалился, подсекая его собственным хвостом, и навалился всем телом на руку чужака, стоило тому отстраниться. Прежде, чем тот успел его стряхнуть, ящер отогнул в сторону когтистые пальцы и заставил выронить добычу — после чего двое сцепились в смертельном бою, терзая друг друга и впиваясь в тело зубами. Офелия дёрнулась на земле, выворачивая руку, чтобы взглянуть на неё. К её огромному удивлению, всё в основном было на месте, только через всю руку шёл след из страшных зияющих дыр, да кожа была ободрана и быстро наполнялась цветом. Не хватало только маленького кусочка возле одного из отверстий, и на его месте виднелись множество мелких точек, из которых струилась кровь. Девочку вывернуло приступом рвоты, но она снова поднялась на ноги и поплелась прочь от схватки, баюкая руку. Сжав побелевшие губы, она оглядывалась на катающихся по земле врагов, постоянно ускоряя шаг. Рука непрерывно напоминала о себе ноющей болью, которая раздражала и заставляла лезть на стену от безысходности. Ужасно хотелось потрогать рану, проверить, что онемевшая кисть всё ещё на месте, зализать эту невыносимую чесотку, но Офелия держалась, что было сил. Чужак был значительно крупнее Улисса и без усилий вбивал его в землю мощными ударами. Оскалив окровавленную пасть, он в очередной раз замахнулся, оказавшись сверху, но Улисс отбросил его пинком обеих лап. Сам Улисс уже не смог преследовать врага, оставшись распластанным на земле, чуть приподнявшись на ослабевших локтях. — Старший брат! Лови! Он повернул голову и успел подхватить нож, неуклюже подброшенный в воздух. Ощерив разбитую морду и пошевелив челюстью, расправляя наехавшие друг на друга чешуйки, он воинственно засвистел, оттолкнулся хвостом и прыгнул вперёд. Чужак подбросил ногой брошенное чужое копьё, ухватил и насадил на него врага. Офелия упала на землю, будто сама сбитая ударом. Вокруг поднялся свист, и чужака окружили остальные охотники. Они держались в стороне, не желая вступаться за мягкотелую, но теперь смотрели на врага со звериной злобой и зажимали единым фронтом. — Ну, давайте. Кто первый? — тот крутанул вокруг себя трофей, осматриваясь кровавыми от бешенства глазами. — Кому сделать больнее всего?! Легко оттолкнув бросившегося было наперерез ему ящера, он рванул к воде и нырнул, быстро скрывшись на глубине. Оступаясь и накалываясь на сухие веточки, поджимая к груди руку, Офелия подползла к телу старшего брата и ткнулась в него лицом, дыша сырым запахом топей, болотных кувшинок и крови. Она ничего не слышала до тех пор, пока чья-то сильная лапа не подняла её и не отставила в сторону, как игрушку. Серо-бурый ящер склонился над Улиссом, без стеснения раздвигая края раны и заглядывая внутрь. На его чешуе были выбиты и подкрашены золотой пылью рисунки зверей и ящеров, сошедшихся то ли в охоте, то ли в ритуальном танце. Когда он двигался, рисунки на чешуйках будто оживали, начинали плясать и размахивать лапами. — Он уже не жилец, — объявил шаман, попробовав кровь на кончике когтя и сплюнув в сторону. — А вот ты — дело другое. Сейчас посмотрим. Офелия пыталась протестовать, что нельзя же так, что рука уже почти не болит, хотя она со временем только всё больше нарывала и горела изнутри, там, где не достанешь, — но её грубо взяли за шкирку и предъявили перед очи ящера. Пошептав над пожёванной рукой и обложив её дикими болотными травами, шаман присел на колени и заглянул ей в зарёванные глаза. — Я знаю, что старший брат замышлял на твой счёт, но сейчас нет больше времени ждать. Ты учила ритуалы? — Да, — от волнения девочка чуть не перешла на человеческий язык, но без Улисса здесь не осталось никого, кто бы его понимал. — Тогда знаешь, что нужно делать. Шаман достал зазубренный каменный нож и под неверящим взглядом Офелии принялся пилить им по хвосту Улисса, словно это был просто кусок мяса, словно ему было вовсе не больно!… Но ему было уже всё равно, он лежал бездыханный, и когда шаман со скрипом перерезал последнюю жилу, скрепляющую кончик хвоста с телом, он всё ещё не шелохнулся. Покрытый рисунками ящер протянул ей извивающийся в его руке кусок, продолжая: — Если хочешь доказать, что ты одна из нас, одна из племени, ты сама, одна отомстишь врагу. Поклянись сейчас же, что доведёшь дело до конца. Офелия сглотнула, задыхаясь, но кивнула всё равно, принимая свою долю. Прижав хвост старшего брата к груди, уткнувшись в него носом, она сидела на корточках, раскачиваясь взад-вперёд, и смотрела, как его медленно разбирают на части. В конце концов, не осталось ничего, а охотники расположились вокруг, кормясь с довольным видом. Однажды став частью племени, ты навсегда часть племени. Она видела, как часто охотники возвращаются в пещеру, израненные диким зверьём, и как отлёживаются после в дальнем углу, где никто на них не обращает внимания, не придаёт значения. Видела, как близко от всякого бродит каждый день смерть, — и всё же не осознавала этого до сих пор. Шаман бормотал молитвы Семуанье, изгибаясь под немыслимыми углами и сворачиваясь в узел. Он ритмично колотил палкой по стволам деревьев, пока к небу улетала тонкая струйка дыма от костерка. Это было неправильно. Мерзко. Безумно. Или же… нет? Конечно, нет. И ни к чему сходить с ума. Просто здесь другие правила, другие нормы морали. И нечего тут бояться. Это не он, а лишь шмоток мяса. И вместо того, чтобы поцеловать на прощанье обрубок хвоста, Офелия перевернула его, дала крови стечь, а после вгрызлась зубками в бело-алое, сдирая кожу с чешуёй и обсасывая жилки. Они были правы. Их тела очень жёсткие. И тогда она поклялась перед Семуаньей и всеми духами топей, что выследит и убьёт своего врага, отвечая кровью за кровь, жизнью за жизнь, как завещали предки. Ей только нужно поскорее вырасти и набраться сил.

***

После первого случая Дейгун категорически запретил ей выходить на болота. Но дело было сделано, и пути назад не было. Что она, бледная моль, чтобы бояться его наказания? Она и домой-то продолжала возвращаться только из-за того, что там для неё была накрыта еда, а в деревне открыты большие возможности, чтобы не стеснять своих братьев и сестёр. Сперва она была неосторожна, так что даже Бивил, оставленный им вместо сторожа на время охоты, заметил её отсутствие. Тогда Дейгун своей родительской волей наказал запирать её на ночь в своей комнате, пока не одумается, — и Бивил не посмел противиться. Он только пытался поговорить с Офелией, убедить её, что лучше слушаться отца и держаться подальше от неприятностей. Что так будет лучше для всех, и Дейгун перестанет волноваться, и его отношение к ней оттает. Но если уж на неё не подействовал суровый взгляд отца и его выраженное неудовольствие — что мог сделать этот обычный парень, и без того нагруженный старенькой матерью и кучей мал мала меньше? Офелия ему в этом смысле и ответила: занимайся своими делами, а про меня вовсе забудь. Вскрывать замки Дейгуна она уже давно выучилась, и новый только доставил ей немного практики. Горячая кровь била в её сердце, и с избранного уже пути было не свернуть. Когда отец обнаружил, что она снова пропадала где-то ночью, — просто по её заспанным бессовестным глазам — он ничего не сказал, и наказания не последовало. Дейгун, вообще, никогда не касался её, кроме как при крайней необходимости, — но и со всеми своими проблемами вынуждал разбираться самой. Так и сейчас, он лишь взялся прятать под её дверью ночной горшок, который гремел на весь дом, стоило ей попытаться выбраться из комнаты, и приносил на её голову всполошённого и не выспавшегося Бивила. Кого из деревни он нанял, чтобы заниматься этим в своё отсутствие, — так и осталось загадкой. Посмеявшись пару раз вместе с товарищем над странными порядками своего отца, Офелия вскоре научилась преодолевать и это препятствие. И её ночные выходки продолжились. С течением лет Дейгун продолжал испытывать её всё серьёзнее, а его ловушки становились всё изощреннее и по-настоящему опасными. На лестнице её ждала скалка, на которой можно было навернуться и загреметь через весь пролёт вниз. По ступенькам были в беспорядке рассыпаны гвозди, ожидая, кто напорется на них пяткой. У подножия её караулил медвежий капкан, распахнув свои зловещие челюсти. Бивила из дома пришлось снова выселить, чтобы он не пострадал на этом поле немой битвы. Да он и сам был не против сбежать прочь от такой безумной семейки, потеряв надежду их отговорить, — особенно после того, как однажды ему пришлось помогать Офелии вытаскивать застрявший в ступне гвоздь, пока она ругалась на чистом ящеричьем языке. Но все уловки отца оставались для неё лишь разминкой перед преодолением настоящей полосы препятствий на входе в логово. По крайней мере, он уважал её право самой принимать решения и нести за них ответственность, и она за это уважала его в ответ. И, по крайней мере, в снятом виде их можно было использовать самой уже куда к большей пользе. Каждое утро, только очнувшись после ночных похождений, Офелия подбирала у заднего крыльца корягу больше своего роста и тащила её за собой к ближайшей склонившейся иве. Она чётко знала, что её детских сил недостаточно для взятой на себя клятвы, и потому взялась учиться сражаться, как одна из истинного народа. Некоторое время она подумывала попросить Георга тренировать её вместе с деревенским ополчением, но быстро разочаровалась в этой мысли. Ей не нужны были советы мягкотелого о тактике и о том, как держаться за меч, — только сила, чтобы с ним управляться. И она снова и снова колотила по стволу бедной ивы, представляя, что перед ней лицо её врага. Кровь почти вскипала в её венах, когда Офелия думала о нём, на время убивая всякую боль и усталость, заставляя забыть про свои физические пределы. И она крушила ветку вдребезги, а потом набрасывалась на ствол с голыми руками, зубами разрывая на нём кору, обдирая кожу на коленках и разбивая кулаки в кровь. До тех пор, пока палка не выпадала из рук от усталости, а дыхание не становилось рваным. Тогда она уходила перекусить, сидела за столом, тщательно пережёвывая еду и не чувствуя вкуса, и затем возвращалась к своему манекену. Сперва Офелия отчаивалась, чувствуя по жизни только нескончаемую усталость и не видя никаких улучшений. Но после окончательно осознала, что никакого послабления вообще не предвидится. Просто такой теперь стала её доля, и нужно к этому привыкать. Так же, она была уверена, происходит и со всеми взрослыми. А сила придёт, дай только время… За несколько лет своих занятий она срубила подчистую множество этих ив, когда-то стоявших рощицей за её окном… Ящеркам, когда-то бывшим товарищами её детских игр, уже не удавалось зазвать Офелию с собой, носиться со свистом по ночному болоту. Впрочем, у людоящеров взросление наступает очень рано, так что уже вскоре они стали полноправными членами племени — и она вновь оказалась рядом с ними долгими ночами, помогая мастерить ловушки, вить сети и копать ямы для охоты. И когда её собратья вечерами возвращались с топей с триумфом, потрясая добытыми в схватке трофеями, — она поздравляла и радовалась громче всех, чувствуя, что в этой победе есть и её маленький вклад. Будто вместе со сверстниками туда отправлялся и кусочек её сердца. Вместе с остальными она выслушивала у костра истории бравых воителей — обо всех их победах над многоглавыми гидрами, бессмертными троллями и ожившими холмами. О сулящих гибель зыбучих песках, омутах, водоворотах и спрятанных в тумане островках. О монашеском ордене хитрых лягухов, научившихся ходить по воде. О дружелюбных на вид существах, что заманивали потерявшихся охотников в свой дом, а на поверку оказывались убийцами-подражателями. О странном мхе, свисающем с потолка в захваченных болотом безвестных руинах, который заставляет тебя забыть последний день своей жизни — а после лепит из себя твои ожившие воспоминания. Казалось, что глубины топей до краев полны непредсказуемыми опасностями. И уже то, что кто-то умудряется отправляться туда день за днём и не только выживать, но и покорять их, — казалось фантастическим. И Офелия вместе с остальными награждала победителей венками из фиалок и тёмно-синих Слёз Селуны. Ещё в деревне она под началом Дейгуна научилась чистить и выделывать шкуры, чтобы вносить свой вклад в его ремесло, — а теперь, не стесняясь любой работы, помогала женщинам сшивать доспехи для охотников. После таких ночей её пальцы были сплошь исколоты костяной иголкой, но она ни на что не жаловалась, даже на то, что её заставляют тратить время на такую ерунду. Только, когда Офелия предложила людоящерам принести из деревни настоящие, острые иголки и крепкие нитки, женщины посмеялись над ней, правда, беззлобно, подрагивая в воздухе языками. Это немного её обидело. А когда её окаменевшие и привычные уже руки не терзали иголка или заступ, она проводила ночи, выискивая жучиные тропы в болоте и зависая над ними на ветвях, ожидая, когда мимо проползет её цель. Обычно людоящеры отправлялись на охоту большой группой, поджидая крупную добычу и всецело пользуясь своими охотничьими трюками. Устраивали засады, загоняли дичь на подготовленное место или просто в воду, где они превосходили любого наземника. Но у неё была особая миссия, и приходилось готовиться к тому, чтобы действовать в одиночку. Когда гигантский жук, размером крупнее деревенского борова, наконец проползал прямо под ней, впустую щёлкая жвалами и ничего не замечая, — Офелия обрушивалась на него как гром с ясного неба, седлала, резко сжимая коленями бока, и вонзала наточенный нож прямо между многочисленных чёрных глаз. Жук долгое время ещё ползал, живучий и крепкий, стрекоча пластинами спинного панциря, силясь сбросить её и раздавить мощными челюстями. Но раз за разом девочка училась бить в такое место, чтобы жук сразу умолкал, а его лапки подгибались и поникали. К своему первому настоящему убийству она готовилась долгие недели, уже совсем бросив на это время дом в Западной Гавани. Больше всего на свете она боялась, что кто-то опередит её, пусть даже случай, неразумный зверь или явление природы. Старшие братья рассказали ей, из какого племени явился чужак, рассказали, где его отыскать, — и, наблюдая издали, Офелия сразу узнала его, по шрамам, по зычному голосу, который запомнила, наверное, на всю жизнь. Смотря за ним из относительной безопасности густого тумана, она узнала о нём всё, что можно, уже за несколько дней. Она избрала для своей мести руины маленькой крепости, мимо которых он часто проходил на пути к логову и обратно. Здесь повсюду вокруг начинались ловушки его племени, поэтому безопасных путей было не так много. Затаив дыхание, чувствуя, как мерно бьется сердце в груди, она прокралась в ночи по руслу ручья почти до самой своей цели, а затем прошла по траве и отколовшимся от стены камням внутрь. За ней по пятам следовала прирученная молоденькая дикая хрюшка, сердито пофыркивая, которая должна была в случае чего затоптать оставшиеся следы. Людоящерам никогда не приходило в голову приручать животных — слишком они были нетерпеливы и всегда голодны. Такого он точно ожидать не будет. От самой старой крепости осталось немного, всего четыре каменные стены, понемногу рассыпающиеся в прах и поглощаемые болотом. В одном углу заросли были особенно высоки, и именно там Офелия вчера разбросала по большой площади вкусные коренья и ягоды клюквы. В последний раз осмотрев само здание и местность вокруг, никого не обнаружив и не заслышав, девочка выпустила кабанчика пастись, а сама приступила к маскировке. Зверёк бодро похрюкивал, продираясь сквозь кусты и раскапывая спрятанное угощение. Офелия ждала, разглядывая темноту во все глаза. Она схоронилась под землёй, под холмиком, на котором разросся куст осоки, и лежала без движения уже долгое время. Её тело, отмытое и натертое душистыми травами, неустанно чесалось, руки и ноги затекли в одной позе. Муравьи ползали у неё по лицу, прокладывая свои тропки, жучки и гусеницы забрались с травы в её волосы, но она только сжимала зубы покрепче и ждала, почти не моргая. Чтобы не заснуть, девочка вспоминала про себя книжку с историями легендарных героев, которую одолжила ей Эми. Надо отдать подруге должное, со временем она не отступилась и не ушла в себя, а продолжала добиваться внимания Офелии, как бы отчаянно та не сопротивлялась и как бы безучастно не обращалась с ней. Эми даже выучила её чтению и письму, хотя девочка столько раз засыпала от усталости во время её занятий, что в качестве своих знаний была совсем не уверена. Она, пожалуй, оставалась единственной, с кем Офелия общалась в деревне. Или вообще. Как бы чисто, всем сердцем она не любила своих братьев и сестёр, с ними нельзя было поговорить о чём-либо, кроме настоящего момента. О большом мире. О будущем. Офелии пришлось признаться себе, что фантазии Эми о жизни в большом городе, о замках, рыцарях и волшебстве звучали иногда страшно увлекательно. Приятно было отпустить сознание в полёт и позволить себе помечтать о неосуществимом… Хрюшка подняла голову и с вызовом взвизгнула. Снаружи донеслось беспокойное шипение и свист в несколько голосов. Вскоре в проломе в стене показалась густо-сине-зелёная морда ящера. Оглядевшись, он шагнул вперёд, обходя зверя по большой дуге, а за ним последовали остальные его собратья. Проблема была и в том, что охотники почти никогда не ходили поодиночке. Заняв все выходы из руин, людоящеры стали смыкать кольцо вокруг молодой свинки. Схватить такую было довольно непросто, особенно без подготовки, и они уже предвкушали вкусный обед, забыв про все прочие дела. Кабанчик рыл землю копытом, обнюхивал её, оглядываясь во все стороны, бойко повизгивал и отходил всё глубже в угол. Вскоре один из охотников уверенно шагнул вперёд и резким выпадом обхватил свинку за пузо. Та изо всех сил визжала и вырывалась, стараясь опрокинуть его на землю, но ящер крепко держался, упершись хвостом. Его товарищи весело засвистели, высунув наружу раздвоенные языки. Короткий посвист за спиной заставил обернуться одного из них, с крестообразным шрамом на тупом носу. В тот же момент что-то кольнуло его в самое сердце, проникло между рёбер и раздвинуло плоть обжигающей сталью, прежде чем он успел взглянуть на обсыпанную землей фигуру, вдруг вставшую перед ним. Он попытался вдохнуть, чтобы крикнуть, но в груди только что-то зашипело, забулькало, и ящер внезапно ощутил, как захлёбывается без воздуха. Офелия злобно зашипела сквозь зубы. Всё внутри неё дрожало от торжества, чувствуя, как нож силой пробивает жёсткую кожу и впивается в мясо по самую рукоятку. Капли яда болотной гадюки плавно стекали по лезвию и капали вниз, будто время замедлило свой ход для неё. — За моего старшего брата! — выкрикнула она, кидаясь прочь. Она не могла позволить себе сейчас взглянуть ему в глаза. Не могла позволить окунуться с головой в ярость, хотя она придала бы девочке нечеловеческих сил — потому что ей нужно было бежать, нужно было думать, а ярость заставила бы её броситься на оставшихся врагов, даже оставшись одна против всех, без оружия. Она выскочила из руин крепости и пустилась по разведанному пути отхода. Людоящер, схвативший кабанчика, разинул пасть, стреляя глазами из стороны в сторону. Все его собратья уже бросились в погоню, и только он всё разрывался между двумя порывами. Наконец, зашипев с ядом в голосе, он бросил хрюшку о стену и прыгнул за ними. Как бы сильно не владел ими голод, любую обиду нельзя оставлять безнаказанной. Если члена племени покалечили или умертвили, он сам или все его соплеменники обязаны жестоко отомстить, чтобы никогда не позволить подобному случиться вновь. И да покарают Боги тех, кто отступит от этого правила. Офелия бежала, изо всех сил напрягая длинные ноги, но огромные людоящеры всё равно быстро нагоняли её. Девочка двинулась на их собственные охотничьи угодья, где повсюду были изготовлены ловчие ямы для крупной добычи. Охотники сзади неё радостно свистели, отрезая ей пути к отступлению и созывая всё остальное племя. Но она сама смотрела, как они готовят эти самые ловушки, и прекрасно знала, как их избежать. Прыгая из стороны в сторону между прикрытыми ветошью провалами, она скользила в грязи и совсем потеряла скорость, но зато здесь преследователи не могли её обогнать. Они уже шли буквально у неё по пятам, пытаясь подсечь или ухватить за ногу. Если бы она решилась оглянуться, Офелия бы во всей красе разглядела их искажённые злобой морды. В этот момент раздался громкий хруст, и ящер упал прямо на том месте, где она только что пробежала. Скользя по топкой земле и ничего не соображая от бешенства, он скатился по склону и сам себя нанизал на острые колья. Потому что этой ночью она решила подпортить им готовую для засады поляну, прикрыв срытые перемычки тонкими ветвями, которые выдержали бы лишь вес маленькой девочки. Сзади раздалось злобное, хищное шипение, а затем боевой визг — и с громким криком ещё один ящер полетел на землю, сбитый разъярённым поросёнком. Офелия чуть не подавилась от смеха, но не стала оборачиваться и смотреть, потому что уже выскочила на полосу твёрдой земли и снова помчалась прочь со всех ног. Больше не желая испытывать судьбу, она по прямой рванула к цели, прыгнула в свою лодку, спрятанную в тумане на мелководье, и пинком развернула парус. Упав на дно, девочка сорвала узел, удерживающий плоскодонку на месте, и быстрое течение ручья мигом понесло её прочь. Уже без зазрения совести смеясь во весь голос, Офелия разобрала вёсла и принялась помогать ему. Здесь людоящеры не смогут последовать за ней вплавь, а к тому времени, когда они доберутся до большой воды, она уже будет далеко. Она выучила здешние острова и течения как свои пять пальцев, готовясь отходить от растревоженного чужого племени. Наверное, они будут поджидать её у родной пещеры. Если так, их тоже ждёт лишь разочарование, потому что Офелия собиралась для разнообразия на долгое время укрыться в деревне, у всех на виду и под защитой её ополчения. Будет время наконец вытащить Эми от её книжек и заняться чем-нибудь приятным. А братья и сёстры предупреждены о том, что намечалось сегодня ночью, и будут готовы к встрече, если что. Парус всё-таки поймал ветер, и девочка встала с весел, чтобы развернуть его как надо. Вытащив со дна лодки своё заслуженное охотничье копьё, она зорко осматривала берега. Ветер лениво колыхал её угольно-чёрные волосы, заплетенные в длинную косу, а в карих глазах играла бешеная искра.