Сладкий

Так уж вышло, что двадцатый день рождения Гон решил отмечать в узком кругу самых близких людей. И если некоторые готовы есть на юбилей покупной торт, то Гон явно был не из таких. Он любил домашнюю выпечку — тётушка Мито, с которой он жил до окончания школы, частенько баловала его подобным — поэтому пришлось в срочном порядке вспоминать рецепт и приниматься за приготовление. Ничего особенного: бисквиты, фрукты и творожный крем, но получается всегда безумно вкусно. Взять то, насыпать туда... Легче некуда. Гон с десяти лет помогал Мито с вознёй на кухне, так что успел приловчиться. И это всегда было очень интересно! Особенно таскать всякие вкусности со стола в процессе. Гон проводит кондитерским шпателем по крему, выравнивая его, и оценивает результат. Аккуратный вид торта завершает свежая смородина. Крупные красные ягоды особенно хорошо смотрятся на розовом фоне. Всё-таки попытка добавить в крем краситель увенчалась успехом. Это, наверное, самый аппетитный торт из всех, что Гон когда-либо создавал. Осталось дождаться всех гостей. Всего двадцать минут, Гону хватит силы воли. Взгляд падает на остатки крема на лопатке, и он без зазрения совести облизывает её. Самообладание трещит по швам. Гон ещё несколько раз проводит по ней языком, причмокивая, и только потом понимает, насколько пошло и неоднозначно выглядит со стороны. О том, что необходимо соблюдать какие-никакие правила приличия, напоминает щелчок ручки на двери в ванную. Как подобает чуткому, заботливому и внимательному парню, Хисока был просто обязан прийти пораньше и помочь с приготовлениями. Но так как ничего из перечисленного ему не подходит, всё, что он сделал — посидел несколько минут на кухне, изображая из себя интеллигентного собеседника, и скрылся в ванной. «Я припудрить носик», — и Моро пропадает на полчаса. Ничего нового. И вот теперь, когда тот выходит из ванной (в которой он явно успел помыться, а далеко не просто носик припудрить), из неё буквально клубами валит пар. Словно баньку на скорую руку организовал там себе. Очень вовремя, ничего не скажешь. Гон разворачивается на сто восемьдесят и наблюдает за тем, как Хисока бесстыдно подходит ближе с полотенцем на плечах. — Ты мне случайно не истратил весь гель для душа? — Поверь, душа моя, — он немного наклоняется, чтобы оказаться с Гоном лицом к лицу. — Я использовал далеко не гель для душа, и уж тем более не твой. Секунда — Хисока подхватывает его чуть выше коленей и поднимает, прижимая к себе. Из-за этого Гон теряет равновесие, заваливается назад и яростно машет руками в поисках опоры. Как итог — впечатывается ладонью прямо в свежеприготовленный торт. Пальцы проходятся по бисквиту, как нож по сердцу. — Ты! — кричит на него Гон. Хисока в ответ смотрит искренне напуганными глазами, наверное, впервые в этой жизни, но Фрикс решает идти до конца. — Ты хоть представляешь, сколько времени я на это потратил?! — Гон, прости, я... Удивительно непривычно видеть Хисоку настолько растерянным, но он сам виноват! В следующий раз будет думать прежде чем делать. Чистой рукой Гон хватается за его плечо, чтобы окончательно не упасть, а остатки торта на другой размазывает по щеке Хисоки. Только помылся? Ничего, вот ему мгновенная карма и испорченный макияж. Наконец его перехватывают чуть выше и чуть удобнее, покорно при этом принимая его беззлобный гнев; ему приходится обхватить того ногами за талию для большей устойчивости. Хисока аккуратно обнимает пальцами заляпанное запястье и сцеловывает остатки воздушного бисквита, перемешанного с кремом. Никакой справедливости в этом мире: из-за Хисоки торт испорчен, но первым (и, скорее всего, единственным) его пробует именно он. От очередной волны возмущения Гона отвлекает звук уведомления на телефоне. Он достаёт его из кармана свободной рукой, не забирая лакомство у Хисоки. Хотя стоило бы, чтобы не расслаблялся. На экране красуется начало неутешительного сообщения от Киллуа, и Гон открывает мессенджер, чтобы увидеть его полностью. «Блин, Гон, я походу опоздаю...» «Тут такая пробка дикая, мы с Леорио в лучшем случае через час приедем» — Опаздывают... — выдыхает Гон и принимается печатать ответ. — Теперь придётся просить их заехать за новым тортом, а я так не люблю покупные, ты бы знал. «А, да ничего страшного, зайдите только пото-» — начинает набирать Гон, но сообщение прерывается на середине и остаётся висеть в неотправленных. Виной этому становится Хисока, выхвативший телефон из рук. Надолго в уязвлённой позиции он оставаться не любит, поэтому привычная самоуверенность быстро возвращается на своё законное место. Наглые глаза смеются над стремительно ухудшающемся настроением Гона. Фриксу хочется ударить его. Или поцеловать так, чтобы тот ошалел от неожиданности. Сложно определиться. — Вот и замечательно, — игриво тянет Хисока, кладёт телефон на стол и аккуратно толкает его на другой конец. — Чего замечательного? Я хотел домашний, как ты не понимаешь, ну правда... — Пф, как будто это такая трагедия. — Да, трагедия! Прояви хотя бы капельку сочувствия! — Ну вот у меня под глазом кусок большой, в чём проблема? Приятного аппетита. У Гона уходит ровно секунда на то, чтобы впиться зубами Хисоке в щёку. Радость от его удивлённого вскрика перебивает половину накатившего негатива. Вряд ли что-то может сравниться по ощущениям с осознанием того, что удаётся выбить Хисоку из колеи. Гон языком собирает крем рядом с укусом, радостно вымазывая в нём губы. Полная самоотдача, самозабвенное причмокивание с полузакрытыми глазами. Гон любит сладкое, это играет далеко не последнюю роль. Но Хисока тоже сладкий; его парфюм слабо пахнет сиропом, и иногда этот аромат вызывает лёгкое головокружение. Моро облокачивает его на столешницу и освободившейся рукой поворачивает голову за подбородок — и сладко, как может только он, целует. — Готовишь прекрасно. Прямо идеальная жёнушка. Хисока шепчет в губы, будто даже слова не стоят того, чтобы хоть на секунду оторваться. Поэтому рациональное зерно в своём мозгу приходится искать Гону. И пусть отстраняться не особо хочется. — Всё, успокоился? А теперь пусти меня и бегом убирать беспорядок. — Неа-а. Ты сказал, что они опаздывают, так что я намерен подарить часть подарка сейчас. Гон хочет возразить, но любопытство берёт верх. Кто не любит подарки? Тем более от Хисоки, у которого фантазия работает лучше, чем у любого человека на этой планете. Это может быть что угодно, даже угадать невозможно, но точно что-то необычное, и удивительное, и неожиданное, и... Как бы Гон не заставлял себя не думать в сторону денег, но Хисока же богат?.. Спектр возможностей широк и практически безграничен. Это не жадность или меркантильность, Фрикс был бы искренне рад пейзажному наброску, сделанному на коленке. Но сам факт того, что это может быть всё, что угодно, подогревает любопытство и заставляет активно думать. — Не волнуйся, основной подарок будет как подобает, когда все за столом, — Хисока вприпрыжку, будто Гон на его руках вообще ничего не весит, преодолевает небольшое расстояние до дивана на кухне и усаживает Фрикса на него, — это как дополнение. Оно лично для тебя. Напряжённые мышцы плеч своими сильными руками разминает Моро. Не нужно быть гением, чтобы догадаться: подобные действия со стороны Хисоки всегда однозначны и ведут к одному. Так что это не Гон извращенец, это глубокие познания в личности человека напротив. — Расслабься, сладкий, всё, что от тебя требуется сегодня — получать удовольствие. Когда Хисока снова влажно целует его, ноги рефлекторно сами разъезжаются в стороны, но тот, к большому удивлению, сводит их снова вместе и садится сверху на колени. Аккуратные ногти проходятся между волос на затылке. Немного похоже на то, как почёсывают щенков за ушком, но Гону это нравится едва ли не в той же степени, как и животным. Слишком приятно, так что расслабление, к которому так призывал Хисока, приходит достаточно быстро. Напряжение закономерно появляется чуть ниже. То самое, запретное, позволяющее выползти самым грязным секретам из глубины души. Хисока всё ещё пахнет бисквитами, его хочется съесть целиком и полностью. Тот нажимает ладонями на грудь Гона, облокачивает его на спинку дивана. Манерный, развратный и до жути красивый. Пластика его движений поражает до сих пор, даже после достаточно долгого и тесного знакомства. Уже расстёгнутая рубашка соскальзывает с плеча Хисоки, и Гон невольно сглатывает. Его откровенно соблазняют! — Есть идеи? — кокетливо спрашивает тот, надавливая легко на бугорок в штанах Фрикса. — Ты сказал, чтобы я просто расслабился и получал удовольствие. Я не буду ломать голову и играть в угадайку, — взгляд проходится по подкачанному телу сверху вниз, задерживается на выделяющихся косых мышцах пресса, которые обозначают путь к части тела более интригующей. — Просто продолжай, Хисока. — Пф, как-то скучно. Пока тот театрально закатывает глаза, расстёгивая манжеты рубашки, Гон ведёт руками по бёдрам. Хисока довольно хмыкает, притирается ближе и ведёт задницей вокруг уже полностью вставшего члена Фрикса. Воздух, забившийся в лёгких, выходит тяжёлыми вздохами в обнажённую грудь Моро. Тот слезает с дивана, только чтобы снять любимые штаны и боксеры, и возвращается обратно. Холодные пальцы забираются под футболку Гона — она ненужной тряпкой летит в сторону. Ласки продолжаются, и они настолько непривычно нежные, что голова тяжелеет. Он любит грубо, резко и страстно, но Хисока, видимо, решил устроить испытание его выдержке. Головка его члена касается низа пресса, размазывает выступающую смазку по коже. Мягкие поцелуи сыплются на грудь, плечи, линию челюсти, руки блуждают по рёбрам, заходя на спину. Он полностью игнорирует эрогенные зоны, даёт то, что нужно, но в чертовски маленьких количествах. — Дразнишь меня? — Гон грубо хватает того за подбородок и заставляет смотреть себе в глаза. — Прекращай с этим, иначе я тебя сожру, — в доказательство своих слов он сильно кусает его губы. Хисока не отвечает, выпутывается даже и отстраняется. Он прижимает пальцы к губам Фрикса и медленно, самодовольно почти отрицательно крутит головой. — Не торопись, родной. Я хочу, чтобы ты прочувствовал этот момент, чтобы ты каждой клеточкой тела ощущал желание и возбуждение, поэтому повторю: сиди и наслаждайся. Иначе я вообще прекращу. Гон разочаровано стонет и откидывает голову назад. Да что это за пытка такая?! Вот оно — совсем рядом, так что руку протянуть и можно будет взять, но не разрешают. Единственное, что он может — позволить Хисоке дальше вести и покрывать кожу влажными поцелуями, чувствовать, как остатки крема переходят на его собственную грудь. Моро трётся — медленно, мучительно медленно — своими роскошными бёдрами, рукой поглаживает шов джинсов. Кажется, будто проходит целая вечность, прежде чем убаюкивающие стоны Хисоки становятся тише, и его руки приспускают штаны Гона. Долгожданная свобода от тесной ткани, вымученная улыбка выходит на лицо сама собой, но ясно становится почти сразу — дальше будет ещё тяжелее. Их положение тонко намекает на то, к чему Гон был не до конца готов, Хисока что... Хисока правда собирается?.. Гон вопросительно смотрит на то, как Моро водит несколько раз рукой по его стволу, а потом направляет в себя и медленно опускается, смешивая в глотке смех и хриплый стон. Тесно и тепло, Фрикс не думал, что когда-нибудь окажется с Хисокой на этой позиции, но явно не имеет никаких претензий. По миллиметру член пропадает в теле того, мышцы конвульсивно сокращаются вокруг него, даря совершенно новые ощущения. Это не тоже самое, что секс с девушкой, хоть и есть схожести. Всё-таки Гону нравится тонуть в силе Хисоки, в том, как он умудряется контролировать ситуацию, даже когда должен быть уязвлённым. Тот упирается руками сзади, на колени Гона. Прекрасный обзор на вздымающуюся грудь и подрагивающий член. Мелкие движения очень глубоко внутри, но они неполноценны и едва ли похожи на привычные толчки. Хисока выгибается в спине ещё больше, приподнимается насколько это вообще возможно, едва не соскальзывает с Гона, а потом резко со счастливым криком опускается обратно. От этого подкидывает в ощущениях, мышцы сводит от того, насколько хорошо тот справляется с задачей «доставить удовольствие». Гон кладёт ладонь Хисоке на грудь, чувствует, как его сердце заходится в бешеном ритме, как вибрирует что-то в лёгких от хриплых стонов при каждом шлепке кожи о кожу. Что-то вытекает из Хисоки, проделывает путь по члену, плюхается вязко на яйца, из-за чего звук их ударов о задницу Хисоки становится только влажнее. Гон не идиот, он знает, что это — смазка. Скорее всего, именно ей Хисока и пользовался в ванной. Пожалуй, остаётся только радоваться тому, что Хисока сам решил его объездить. Сам Гон точно не предложил бы такое, потому что и с принимающей позиции чувствует себя просто превосходно. Но вбиваться с такой силой в прекрасное крепкое тело — совершенно другие ощущения. — Дай-ка я тебя погрею, — Хисока замедляется, устраивается поудобнее на коленях и полностью останавливается. Его руки лукавым объятьем обвиваются вокруг шеи Гона. Похолодевшим носом тот выводит узоры на коже за ухом, дышит глубже, чем когда-либо до этого. — Нет-нет-нет, двигайся, — хнычет Гон, до синяков стискивая пальцами ягодицы Хисоки, но тот остаётся непреклонным и не возобновляет движения. Удержаться в таком положении, скорее всего, непросто, учитывая энтузиазм, с которым Гон впивается в кожу руками. И как Хисоке самому не хочется продолжить двигаться? Фрикс представляет, как, должно быть, зудит у того всё внутри, как его тело жаждет более грубого и бесцеремонного вторжения. Об этом свидетельствуют его отчаянно сжимающиеся стенки. Гону кажется, что тело Хисоки хочет создать вакуум или выжать из его члена всю влагу, чтобы превратить в изюм. Настолько сильно это давление. Фрикс хочет что-то сказать, но давится собственными словами в угоду очередному обличающему всхлипу. Руки отпускают бёдра Хисоки, обвиваются вокруг его широкой талии, Гон позволяет себе раствориться в беспомощно-блаженном дискомфорте узости. Эти странные пошлые объятья он запомнит навсегда. — Как долго сможешь сидеть неподвижно, если я начну тебе надрачивать, м? — начинает подстрекать Гон. — Сегодня я не хотел бы кончать раньше, чем ты. Мне придётся сдерживаться, — жалуется тот, чмокая открытое плечо. — Если тебе это так нужно, то я... Так и быть позволю продолжить прямо сейчас... Не хочешь трахнуть меня сам? Хах, представь только как ты резко натягиваешь меня по самые яйца. Я люблю... устаивать шоу, но участвовать же гораздо веселее? — Хисока прислоняется лбом ко лбу Гона и прикрывает глаза. — Можешь взять меня так, как тебе нужно... Я хочу, чтобы ты взял меня... Ты же любишь грубо, да? Сделай это грубо, сладкий. Гон перехватывает зубами губы Моро, легко покусывает их, прежде чем глубоко поцеловать и вскинуть бёдра вверх. Ладони снова плавят кожу Хисоки. Как бы не хотелось Гону прижать их ближе, это уже просто физически невозможно. Темп почти сразу становится неконтролируемо быстрым. Хисока определённо пытается сказать что-то ещё, но вся речь превращается в бессвязный набор звуков ещё в глотке. Они сплетаются телами как ненормальные, как подобает им. Хисока скулит и стягивает волосы Гона в кулаках, полностью отдаётся ведущим его по волнам удовольствия властным движениям. Фрикс и сам уже держится из последних сил, но всё равно идёт до конца, двигается всё резче, если это вообще возможно. — Хисока, я сейчас... — выстанывает Гон ему в губы и запоздало вспоминает, что они без презерватива. Проблема... — Давай, Гон... Ха-а, сделай это... внутрь. — Мы без... — Я знаю, я хочу... Хочу-хочу-хочу почувствовать тебя. Я смогу сдержать всё в себе, так что давай! Поторопись... — Хисока стонет, подпрыгивая активнее так, что ритм сбивается окончательно Спустя пару толчков Гон вбивается до упора и кончает, наполняет Хисоку собой и чувствует, как тот с благодарностью принимает всё, что ему отдают. Моро сжимается вокруг сильнее, выжимает всё до капли, и кончает сам. Оба взмокшие они ещё несколько минут сидят неподвижно в обнимку; Гон закрывает глаза, укладывает голову Хисоки у себя на плече и поглаживает его вспотевшую спину. — Я уже говорил, что ты чудо? — вяло сипит тот и ёрзает на обмякшем члене, движение неприятно из-за сильной чувствительности. — Подлизываешься опять, вот не стыдно тебе? — Гон закатывает глаза и прижимается ближе. — Люблю тебя. — Единственный, кто здесь подлизывается — это ты. Только Гон подумал, что был бы не прочь посидеть так подольше, как телефон на столе напоминает о том, что нужно было ответить Киллуа. И, судя по звуку, диалог был всё ещё открыт. Нехотя он отодвигает Хисоку от себя и лениво встаёт с дивана. Как же не вовремя... Вот сто процентов, Моро ещё не скоро сделается таким ласковым и благодарным. Но момент уже упущен, так что поздно жалеть. На телефоне действительно был открыт диалог, и сообщений было много. «Боже, что ты там такое печатаешь так долго?» «Гон?..» «Ээээй, не пугай меня.» «Клянусь, приедем и я тебе лично настройки ухода в спящий режим исправлю» «Это уже бесит!» «Вот мне показывается, что сообщение прочитано, а ты его и не видел ещё» «А может просто разыграть меня пытаешься» «А давай проверю» «Хисока лох» «Ладно, значит правда не видишь» «Леорио сказал, что если ты уснул, мы через окно войдём» — Хорошо, что я печатал ответ, а не голосовое записывал... — озвучивает мысли вслух Гон, а в голове уже всплывают сюжеты с тем, как он случайно попадает не по той кнопке и отправляет лучшему другу аудио-порно со своими стонами, словечками Хисоки и всеми сопутствующими звуками. Боже, как же неловко... Но Гон берёт себя в руки, стирает старое сообщение и пишет новые, в которых пытается выглядеть как можно более непринуждённо: «Прости, Киллуа, я занят был» «Можете за тортом зайти, пожааалуйста?» «Занят он был...» «Ладно, сейчас заедем, жди» — Так, Хисока, — серьёзно начинает Гон, хотя в голове всё ещё звенит его возбуждённый голос, вытесняя нормальные мысли почти целиком. — Нам всё ещё нужно убраться. Он берёт одноразовые салфетки, убирает сперму со своего живота, потом подходит к лежащему на диване Моро и вытирает следы и с него. Хисока лежит с зажмуренными глазами и сведёнными бровями и потом — кончает снова. Наверное, удивление Гона в тот момент нельзя передать словами. — Ты издеваешься? — Я слишком долго просидел с твоим членом в себе, а потом с твоей спермой. Знаешь, как это возбуждает? А потом ты ещё подошёл позаботиться обо мне... Я... Ты не можешь меня осуждать. Вот. — Понятно, тогда я не позволю тебе просидеть так весь вечер, как бы не хотел... Кончай-машина, блин. Бегом мыться! Так и получилось, что Гону пришлось снова делать всё самому, пока Хисока пропадал в его ванной. Может оно и к лучшему: успеет мысли в порядок привести, прежде чем придут друзья. Для начала он приводит в порядок себя, поправляет подушки на диване, а затем снова смотрит на испорченный торт. Если бы Гон был чуть более сентиментальным, точно расплакался бы. Настолько ему обидно видеть это! Продукты не останутся испорченными, всё это можно смешать в клейкую массу и налепить пирожных. Но это не торт... Нет, Гон совершенно точно сейчас заплачет. Он собирается с силами и убирает остатки в холодильник, чтобы позже вернуться к этому занятию. Звонок в дверь раздаётся немногим позже, к тому времени Гон успевает перемыть всю посуду, расставить на столе тарелки с салатами и разрезать заказанную заранее пиццу. Даже проверить сообщения с поздравлениями успел. Вот он оказывается какой продуктивный после того, как потрахается. — Прежде чем мы тебя начнём поздравлять, я обязан сказать: я больше никогда не поеду в ваши общажные ебеня, — безапелляционно заявляет Киллуа прямо с порога. Леорио идёт вымотанный чуть позади и несёт в руках шоколадный покупной торт. Они явно не в лучшем расположении духа, хотя кому вообще может понравиться стоять в пробке? Зато познакомиться успели, не поругались вроде даже. Да и время их опоздания не прошло напрасно, но об этом Гон предпочёл больше не думать. — Ладно-ладно, только не ругайся. Проходите пока. — А где твой клоун? — Киллуа окидывает взглядом кухню в поисках вышеупомянутого «клоуна», но тот выходит из ванной и отзывается сам: — Я зде-есь. Как жизнь, пупсик? На его плечах, как и в первый раз, висит полотенце, а рубашка аккуратно заправлена в брюки. Хисока подмигивает и нагло улыбается шире. Киллуа мгновенно закатывает глаза, но из уважения почти полностью игнорирует его появление, и Гон безумно благодарен этому жесту. Да, приглашать их обоих в одно место в одно и то же время — заведомо плохая идея, но выбирать кого-то из них в такой важный день? Избавьте от таких сложных головоломок! — Итак, Гон. Моё, наше, но больше всё-таки моё солнышко, от души душевно поздравляю тебя с круглой датой! — начал тараторить Киллуа, повисая на шее Фрикса. Хисока в это время выходит в приоткрытую входную дверь, не сказав ни слова. Неужели ушёл? — Так, это от меня. Не трать на всякий бред только, хорошо? В руках оказывается конверт с деньгами и открытка, которую Киллуа, как и всегда, сделал сам. Это было своеобразной традицией с самого начала их знакомства, каждый раз в них была небольшая совместная история из жизни. Какие-то локальные шутки, постыдные истории или истории грандиозного успеха. Одним словом — из этих открыток можно было сложить мемуары обоих. Леорио преподносит свой подарок несколько скромнее (Гон ни капли не сердится: тот учился раз в десять усерднее остальных и уже наверняка наработал экстерном на красный диплом, но ходил из-за этого всегда чуть живее, чем зомби). Наспех, скорее всего, перевязанная лентой баночка с зерновым кофе. Если кто-то скажет, что существуют в мире друзья лучше тех, что есть у Гона, ему придётся выслушать длиннющую лекцию о замечательности Леорио и Киллуа. И Хисоки. Гон отправляет всех за стол, а сам выходит на улицу. Не мог же Моро просто так взять и уйти. Хисока обнаруживается у своего — Гон всё никак не привыкнет — вишнёвого внедорожника, а в его руках покоится чехол для гитары. Сразу приходит осознание того, что никто от него втайне сбегать не собирался. Значит драматично догонять Хисоку не придётся, и Гон спокойно подходит ближе. — Я думал подарить это вместе со всеми, как ты и хотел, но раз ты уже всё увидел, — тот разочаровано смотрит в сторону, замолкает на секунду, а потом голосом, полным несвойственной ему мягкости, выдаёт: — С днём рождения, Гон. Стоило бы что-нибудь ответить, но, судя по весу, это был не просто чехол. Гон неуверенно раскрывает его и обнаруживает электрогитару. О которой он без малейшего намёка упоминал не так давно. И он действительно хотел бы попробовать сыграть что-нибудь на ней, но не думал об этом всерьёз. На глаза почти наворачиваются слёзы счастья, но Гон сдерживает их и поднимает взгляд на довольного собой Хисоку. — Тебе нравится? — спрашивает тот. — Да, очень! То есть... Блин, спасибо, Хисока. Я... Мне очень понравились подарки. Оба подарка. — Ты заслуживаешь всего самого лучшего, — Моро притягивает его ближе и крепко обнимает. Такие слова редко услышишь от Хисоки, действительно редко. Его самолюбие не позволяет подобного, но когда проскакивает что-то искренне нежное в их общении, внутри у Гона скручивается тёплый комочек и распускается бабочками в желудке. Ему бы точно не хотелось, чтобы Хисока превращался в смазливое нечто уровня заботливой мамочки, которая спрашивает, что ты сегодня кушал. Именно то, как они общаются сейчас — идеально. Ни добавить, ни убрать. А до дня рождения Хисоки остаётся месяц, что дарить ему — решительно непонятно. Что может сравниться по полезности и эмоциям с тем, что сегодня досталось ему? Взгляд падает на новую гитару (ему уже не терпелось сыграть пару аккордов), но вместо того, чтобы радоваться, он погружается в тяжёлые мысли. — Гон, ты прям книга открытая. Про мой день рождения думаешь? Мне будет достаточно, если ты попозируешь мне. — Ага, чтобы у меня снова все мышцы затекли, а ты потом снова меня трахнул в метре от яблок для натюрморта? — Гон решает остановиться на этом и не договаривать «с яблоком в рту», потому что не собирается проваливаться прямо сейчас под землю. — Как же ты меня хорошо знаешь. На этом моменте Гон решает, что масляные краски будут хорошим подарком, а позировать он придёт раньше, потому что месяц — слишком большой срок. И, возможно, приобретёт нормальный кляп, потому что идея с яблоком ему понравилась, но челюсть после него чувствовала себя не лучшим образом. Они оставляют короткий, удивительно трепетный, поцелуй вечернему воздуху и возвращаются в дом. Праздник проходит прекрасно. Ближе к ночи, когда было опустошено приличное количество бокалов вина, Хисока остаётся с Киллуа на кухне, и они, как старые друзья, восторженно обсуждают контраст между работами Брюллова и Кандинского. Гон уходит с Леорио в комнату, где бедный Паладинайт сразу же засыпает, а сам именинник садится за новую гитару и принимается натягивать струны. Это был лучший его день рождения.