Исключительные обстоятельства

Всё началось довольно глупо. У Беситии запоминающаяся морда. Морда самовлюблённого мудака, безумного гения, жестокого злодея и кого-то ещё, кого Ардин старался разглядеть. Он слабо понимал себя, свои желания, свою роль — даже не чью-то личность, но Бесития рядом. Занимал мысли, заставлял напрягаться. Болела башка и было немного противно (от него). Трудно не думать о человеке, посещающем тебя каждую ночь. Трудно не думать после пробуждения от бесконечного сна. За две тысячи лет может расколоться мир — и что заставляло Беситию быть здесь, кроме корыстного? Бесития сидел на жёсткой солдатской койке, слабый свет падал на его мягкие плечи. Полумрак капсулы немного сглаживал нелепый вид: без железной брони он маленький и щуплый — и наверняка давил комплексы властью или ежедневным напоминанием о важности самого себя. Не то чтобы Ардин собирался читать его записи; собранные в комнате папки до отказа набиты различными документами о демонах и открытиях Верстела Беситии. Без лишних сведений, информативные. Рассчитанные на понимание любого идиота — наверняка составлялись для прессы. И приправленные пошлым «я» — на каждом клочке бумаги. К архивам Ардина подселили не случайно, догадывался он. Явно с нескромным посылом не скучать. Бесития, наверное, на себя дрочил. Или продавал своё имя. Или подлизывал всем верхам Нифльхейма. Ардин размышлял об этом с жалостью и иронией. Подлизывали и ему. — Ты впечатлён сегодняшним? — резко спросил Бесития, повернувшись боком. Ардин уставился на его нелепо торчащие уши. — Здесь нет ничего такого, что могло бы меня удивить, — ответил затем скучающим голосом, — или чего-то, чего я не знал. Бесития нуждался в ежедневной порции ласки и похвалы: просто потому, что снующие по отработанной программе солдаты не могли её подарить, а за купленной любовью приходилось выезжать в город. Он лёг рядом, прижавшись, тёплый и живой. Продолжил наивно вытягивать комплименты: — Тебя правда ничего не восхищает, Ардин? — Я уже говорил об этом. У них лежал бог в заморозке — это опасная игра, на которую способны лишь безумцы. Ардин не понимал, что чувствовал по этому поводу. У Ардина мир переливался чёрно-красной скверной, и воспоминания бессрочной давности давили на сознание — знал бы кто, как оно ощущалось. Не до дел Нифльхейма, даже не до своих собственных. — Ладно, расслабься, — неожиданно улыбнулся Бесития, попутно шлёпая по бедру. — Мы же не собираемся тратить вечер на деловое, верно? Ардин вздрогнул. Не от посыла прикосновения, от резкости. Какой раскрученной шарнирной куклой был Верстел Бесития. Мысли написаны у Беситии на лице — похоть и пошлость. В этом можно найти очарование. Не божественное, не демоническое, не скверное. Человеческое и смертное, вот что Ардина привлекало. Бесития снимал с себя бельё и расстёгивал штаны Ардина, сидя на его бёдрах. Жалкий и маленький, если дело не касалось науки. Несуразный и смешной в дёрганых движениях, спешащий прыгнуть на хер. Забавно. — Вместе мы можем подчинить весь Эос, — сладко бредил Бесития, насаживаясь на полувставший член, — ты и я. Представь, как это будет. — Ты даже в постели стремишься захватить весь мир? — Ардин крепко прижал его, ограничив в движениях. — Последуй лучше собственному совету. Расслабься. В постели Бесития точно не лидер: он приоткрыл рот на вдохе, хмурясь, и положил свои женственные ладони сверху. Весь выгнулся, пытаясь поёрзать задницей, сделать кому-то из них приятно. Занятное зрелище. Скверное. Скверна всегда распирала Ардина изнутри. Он мог бы высосать жизнь из Беситии по щелчку пальцев — но не хотел. Просто он помогал ощутить себя живым. Понять природу смертных. Просто… Да, им можно пользоваться. Удовлетворять человеческое — не демоническое. Сначала стояло «ты», а затем «я». Потом Бесития заныл, извиваясь: — Ардин, пожалуйста. В любой другой ситуации он бы не простил себе столь жалкий вид, но Ардину понравилось. Какое-то исключительное обстоятельство и дурак в подчинении. — Что — «пожалуйста»? — Дай мне… И Ардин дал. Убрал руки — и Бесития сорвался с ручника. Прыгал, как сраные чокобо на гонках, поправляя растрёпанные волосы. Он не вызывал никаких чувств, хотя старался. Или рассчитывал — на любовь. Ардин знал любовь, короткую и болезненную: боги не смиловались над ним, забрав Эру и одарив бессмертием. Всё, что он запомнил, постепенно исчезало, уступая накопленной злобе. Как будто перетиралась шёлковая ниточка об острые камни, и Ардин уже не старался ухватиться за концы. Оно не полезнее, чем долбиться башкой об стену. Если предначертана тьма — пусть так и будет. Бесития заигрывался в чувства, а Ардину понравилось держать контроль.

***

Бесития был ужасно жалким и мелочным. Ардин пошёл на сотрудничество лишь из спортивного интереса. Бесития много говорил про Люцис, натравливая, как псину. Про использование демонической силы, про безграничные возможности Ардина. Обязательно включал избитое понятие «я»: он упрямо видел себя рядом. Рисовал романтичные картинки, представлял наилучшие исходы. Это так смешно и наивно. Будь Ардин человеком, неизменно бы проникся, но у него была иная мораль. Если у Беситии претензии к роду Люцисов исключительно политические, Ардин имел личные. Чьё-то чужое «я» здесь лишнее. И грех не воспользоваться дураком на пути отмщения. Бесития подпитывал его собственной злобой. Растрачивал попусту, вертелся рядом. Кормил изысканным жабьим мясом и поил прекрасным вином. Он светился; ярче, чем увлечённый делом. А вино подавал вкуснее, чем любой поцелуй. Он неприятно пищал, краснея, когда Ардин трахал его на диванчике перед МТ-солдатом. Вокруг собранная им история Эоса, лица богов, чужие взгляды и напряжение. Как грязно. Как некрасиво. Унизительно быть трахнутым перед кем-то, даже если это болванка. — Ардин, — умолял Бесития, сложенный пополам, лицом к своему же солдату. — Остановись, не надо тут. — Почему? — протянул Ардин. — Это же не человек. Лишь имитация жизни. И он не совсем человек. Лишь Бесития тут живой, и стыд его искренний. Трахать его хорошо и приятно. Во всех позах, в любых местах — база большая, углов много. А архив с бесценной коллекцией — как плевок в морды со стен. Бесития позволял делать с собой подобные вещи. Ардин не отказывался. — Это… Тестовый образец. — Так прикажи ему уйти, — он нагнулся, закрывая солдату обзор, и прижался ко лбу. — Кто тут командир? — Я, — несмело процедил Бесития. — Но… — Но тебе просто нравится быть ничтожеством. Ты всегда им был, Верстел. О, Ардин заметил, как побледнела мордочка Беситии и обиженно заблестели глаза. Чистые человеческие чувства или мысли. Не надо забирать жизнь, чтобы разглядеть искреннее огорчение. Бесития ахнул, когда его впечатало в диван особенно сильно. Захотел поцеловаться, успокаивая, но Ардин сразу разогнулся, вколачиваясь размашисто и глубоко. Ему не требовалось спокойствие. Ему не нужна любовь. Только секс, низменная потребность. Солдат так и стоял рядом. Может, он всё понимал. Если об этом задуматься — встрянешь надолго. — Ты такой мудак, Ардин, — мирился в конце концов Бесития, отворачиваясь ото всех. — Такой нужный нам мудак. — Поэтому ты терпишь. Поэтому я играюсь. Наверное, Бесития потом плакал, не справившись со стыдом, но неизменно приходил вновь и вновь. В общем-то, у Ардина не было пометки на лбу, какой он мудак. Больше всего их связь похожа на гонку. Долгую, подлую, нечестную. Будто Бесития пытался угнаться за богом, подчиниться ему и стать таким же. Очаровательно и наивно; Ардин поддакивал, думая, как бросит это занятие, едва оно наскучит. Чувства смертных непредсказуемы, но некоторые концы прорисовывались заранее.

***

Иногда они просто разговаривали. — Поцелуй меня, Ардин. Я так устал. Вчера привезли упакованных в клетку снагг — и Бесития потратил на них день без преувеличения. Он не спал и по итогу напился, чтобы уснуть наверняка. Сон для безумных гениев был роскошью, даже это доставалось Беситии с трудом. Как жалко. Казалось, Бесития всё делал через силу: жил, пил, ел, любил. Лживо и искусственно, в бесконечных погонях за недосягаемым. Ардин скучающе посмотрел на него, лежащего у стенки в простой футболке и трусах. Засаленные волосы, щетина, синяки под глазами — живой уставший человек. — Не боишься, что я захочу заразить тебя скверной? Он читал «Космогонию», вернее, рассматривал картинки. Кто-то красиво разрисовал этот ширпотреб яркими лицами божков. — Нет. С чего бы? — Бесития шмыгнул носом, подгибая ноги, грустный и обессилевший. За ним интересно следить. Как за снаггами в клетке — так же Ардин следил за подручным смертным. Возможно, на такое сравнение можно обидеться, однако Ардин говорил совсем другое. — Но это будет ожидаемо, потому что я мудак. — Ты не мудак, Ардин. «Я люблю тебя таким, Ардин», — отчётливо послышалось вместо сказанного. Ардин облизал губы, задумчиво похлопал пальцами по обложке и просто швырнул книгу на пол. — Я… Дери меня Шестеро, Ардин, — вздохнул Бесития, проследив, как «Космогония» шлёпнулась на пол, раскрывшись. — Я не могу. — Что не можешь? — Я слишком много думаю о вещах, что нас связывают, — он говорил тихо и часто останавливался в попытках собраться. — Половина корпуса шушукается о том, что мы трахаемся. Значит, с тем магитехом всё пошло не по плану. — К сожалению, это правда, — Ардин бы развёл руками, да мало места. — Мы трахаемся. — Тебе, конечно, легче. — Почему? — Ты бог. Бог — это не клеймо на скотине. Как и бессмертие — не дар свыше. Ардин наклонил голову, почесав бороду, и съязвил: — Я не бог. У меня ещё стоит хер и есть чувства. Бесития выдохнул через нос, перевернулся на спину, прикрыл глаза. Было мрачно, включена только настольная лампа — с белой лампочкой, такая же жгучая, как потолочный свет — и в темноте Бесития казался симпатичным. По крайней мере, руку к нему Ардин протягивал будто к дражайшему любовнику, и лицо трогал без отвращения. Провёл пальцами по щеке, потрогал большим губы. Это интерес, это не чувства. Чувства Беситии не положены, скрытые за толстой шкурой, Ардин не позволил бы себе тратить их на дураков. Он смотрел — пьяно, наивно, печально — в глазах отражалась пустота. Он раз за разом порывался что-то сказать. Он положил руку на пальцы Ардина и отнял от себя, сжимая. — Я не хочу тебя целовать. Завтра трудный день, выспись.

***

Тандем крутился и работал, как клубок змей. Гласию завалили с помощью магитехов. Йедолас тогда поднял задницу с трона и хлопал в ладоши — и рукоплескала вся свита, и светился зарядом молнии Бесития. Его — их — заметили. Ардин впервые видел Беситию таким счастливым, как и впервые видел, чтобы Йедолас улыбался. Подчинить возможно всех, даже тупых стариков во главе — знай и имей рычаги. Нифльхейм на кураже. Эта поганая империя ещё никогда не была столь могущественной. «Это всё ты, Ардин», — радовался Бесития. Ещё б ему не радоваться. Его идеи и дела — он же закрутил игру, он же получил карт-бланш из рук императора. По ощущениям, катилось оно в никуда. Для Беситии, конечно; Ардин свои планы знал и видел. И у Беситии вошло в привычку появляться на пороге кабинета, рисуясь: — Это всё вы, канцлер Изуния. Глупо и бесполезно. Они оба смеялись. Сегодня он пришёл с бокалом. Тянуло с улицы неприятным морским запахом — гнилостным, йодным — и сквозь пробился едва уловимый пряный аромат. Возможно, это было романтично, но Ардин не старался понимать такие вещи. Оно просто сочеталось со спокойным вечером. — Что ты принёс? — спросил Ардин без приветствий. Теперь канцлеру Изунии приходилось помнить, какой придурок и откуда задолжал ему важный звонок. Кабинет выделили просторный, но некрасивый. Тошнотворные изумрудные обои, дешёвая лепнина у потолков. Такое к лицу дурачью вроде Беситии и вот этому канцлеру Изунии, но не Ардину настоящему. — Глинтвейн. Пройдя ближе, Бесития поставил бокал на папку с документами. — Откуда? — Меня угостили. — О, — без эмоций отреагировал Ардин. Он даже не поднял голову. Вино, пряные специи, сахар и едва заметная кислинка апельсина. Всё смешать, довести до кипения, процедить. Добавить яд по вкусу. Подаётся горячим. — Попробуй. Тогда Ардин всё-таки посмотрел на Беситию. Он старел. Он старался сохранять молодость: укладывал поседевшие волосы и периодически ездил на процедуры — но течение времени остановить невозможно. Оно немилостиво в отношении смертных. И человек Бесития не тот, что раньше. Имперская рука на правом плече совсем извратила жалкую душонку. Ардин дотянулся до бокала и попробовал эту жижу, уже кем-то отпитую (самим ли Беситией). Он любил хорошее вино, а не ту погань, из которой обычно варили сладкие напитки. Такое, каким угощали на базе. Значило ли это то, что Бесития больше не любил его или списал со счётов за ненадобностью, Ардин не мог сказать. — Паршиво, — резюмировал он честно. — Раньше ты был избирательнее в выборе напитков. — Раньше и времена другие были, — Бесития перехватил руку прежде, чем Ардин успел поставить бокал на стол, и забрал его к себе. — А теперь… Есть всё, о чём я бы мог мечтать. — Правда? Не влюбляйся, глупый Верстел, полюби лучше себя, хотелось сказать. Мёртвые парни не чувствуют боли и не знают любви. Бесития как-то задержал взгляд. Затем прокашлялся и выпил остатки двумя глотками. Ардин прочитал все эмоции: от желания сказать нечто важное до жалости или даже злости. Научиться читать жесты не сложно, сложнее их примерить на себя. — Правда. Он взял с угла шляпу — Ардин всё-таки предпочитал закрывать тело от солнца — нацепил на голову и обошёл стол. Сел на колени, некрепко сжал плечи. Склонился, мокро поцеловал; как будто говорил «я люблю тебя», но без слов. Может, оно правильно, объясняться молча. Ардин никогда не целовал первым. Ардин пытался найти смысл в непривычных вещах, но едва ли он был заложен — смертным редко нужны причины, чтобы влюбляться. Целоваться с Беситией всё равно, что облизывать одного из клонов. Но сердце под рёбрами билось настоящее, пусть и не самое благородное — у кого во всём Нифльхейме было благородство? Ни у кого, знал Ардин. Бесития оставался в его шляпе, пока заползал под роскошный дубовый стол и расстёгивал ремень. — Теперь все вопросы канцлер решает через постель, — вырвалось у Ардина что-то, пародирующее газетные заголовки. — Верстел Бесития на коротком поводке Ардина Изунии. — Это не постель, — перебил Бесития. — Это твой сучий кабинет. Некрасивый, ужасный кабинет, где воняло морем, глинтвейном и развратом. Бесития ужасно целовался — и отлично сосал. По правде, Ардину нет нужды держать кого-то на поводке. Мир лежал в кармане. Они посмеялись в самом начале, но вообще, это было невесело.

***

Новость о смерти Беситии ничего не пошевелила. Тебе должно быть грустно, придумывал Ардин, не находя объяснения. Скорее, это по-человечески закономерно, испытывать какие-то эмоции. Мир трещал по швам, не замечая, кто и где умирал. Иногда за дурацкий мир приходилось бороться — занялся этим никто иной, как Ноктис Люцис Кэлум. О, какая игра. Ардин знал, что чувствовал (или хотел бы). Эйфорию. Не грусть, не раскаяние. Эйфория вытесняла всё. Бесития сделал своё дело. Бесития помог прийти к финальной точке. Бесития сдох по-собачьи, от рук своего же творения. Ардин не мог утверждать, будто в этом заключался план. Просто игры следует заканчивать, когда игрушка надоедает. Промпто, несчастный мальчик на побегушках, очень напоминал покойного — потому, что у того запоминающаяся морда, и тот любил дрочить на самого себя. Чьё лицо слепить армии клонов, кроме собственного? Он, думал Ардин, и не рассматривал иные варианты. Под конец жизни стал противным лысеющим стариком, потерявшим внешность, вес, все разработки и гордость — наверное, это больно. И лишь исключительные вещи делали больно самому Ардину. Распятый Промпто слишком похож на своего создателя. Слишком живой, слишком подвижный, слишком громкий. Чересчур человечный — мог ли он так же заиграться с дражайшим принцем, Аранеей или той красоткой из «Молота»? Он что-то мычал и дрожал, дёргая руками. Должно быть, в Зенегавте холодно. — Я знал человека, который тебя создал, — Ардин не стал говорить про Ноктиса или его подпевал, не они играли роль. — У нас были… Напряжённые отношения. — Зачем я здесь? — щерился Промпто по-собачьи гордо. — Что тебе от нас нужно?! Он дёрнулся всем телом, задребезжал металл. Как будто не понимал суть всех имперских планов, как будто всё впервой. Хорошая игра иногда дороже любой сделки. — Да, продолжай, — наигранно восхищался Ардин, разгуливая туда-сюда по клетке, — мне это, блять, нравится! Хотелось вскинуть кулак в победном жесте, однако это было лишним. Промпто сразу утих, как резко заглушили мотор — заткнулся, но ещё горячий. — Знаешь, Верстел любил игрушки. И тебе понравится, я уверен. Немного поиграться с дорогим Ноктом, пока он будет тебя искать… — Что с Ноктом? Что ты собираешься с ним сделать, мудак?! — Тихо, тихо, — он цокнул языком. — Мне не нравится твой настрой. Просто поиграть с чувствами, Промпто. Развлечение для смертных. — У тебя какие-то личные обиды, Изуния? О, у пацана с жопой чокобо на голове получилось сказать что-то злое. Плюнуть в лицо по-настоящему обидную вещь. Ардин бы расстроился, но как-нибудь в другой раз. Изначально существовало правило — и играться в любовь действительно наскучило. Не находились исключительные обстоятельства или что-то человеческое в душе. И это получилось красиво. Ардин любил красивые вещи и хорошее вино. — Может, так. Может, ты и сам понимаешь природу некоторых вещей. Но пока… Мне нужно организовать твоему другу достойный приём.