«shall we dance?»

Дым табачный воздух выел. Комната — глава в крученыховском аде. Вспомни — за этим окном впервые руки твои, исступленный, гладил.

«Лиличка!» В. Маяковский (фрагмент).

Lost — Annelie

      Липа мутит и он страдает. С одной стороны Мэнди, а с другой ебучая Карэн. Но он не хочет об этом думать: на носу экзамены, выпуск. Желание всё бросить чуть не разъело мозг Липа целиком и полностью, но парень пообещал, что хоть в историю войдёт, как первый Галлагер с дипломом. Какая честь.       Мэнди теперь записалась Липу чуть ли не в жёны. Бесит. Его всё бесит. Особенно то, что Милковичей стало слишком много в их жизни. «Может ещё на Рождество друг к другу ходить будем и подарочками-хуялочками обмениваться?» — думал в который раз Лип, выкуривая очередную сигареты из пачки «Мальборо». Выводит из себя.       И Микки ещё ебалом своим светит неприлично часто. Но Йену с ним хорошо, а Липу душно от этого. Его умный зад непроизвольно сжимается каждый раз, когда этот низкорослый уебан крутиться вокруг младшего брата. Будто сорока перед золотой цепочкой. Жирной такой, с камнями в пять карат. И Липу не нравится это; не нравится, что он думает о Йене, как о сокровище. Даже регулярная ебля с Мэнди не помогает. Он всегда видит рыжие волосы, когда кончает. У него три стороны.       Вот и экзамены почти позади. Девчонки что-то говорят о выпускном. Не, Лип ебал всё это. Даже отсутствия костюма и неумение танцевать можно опустить — он просто не хотел даже быть как-то незначительно приближённым к этому.       Все уходят куда-то. Липу плевать. Парень расплывается на диване, потягивает пиво и смотрит что-то по телеку. И плевать, что там кто-то делает. Плевать на тупого препода, который тянет его чуть ли не за ухо идти учиться; плевать на Фиону, которая идёт на прямой проёб всё увереннее. Похер, слишком. Дверь хлопнула. Нет, а это уже заставляет прислушаться.       — Лип? — Йен снимает хаотично куртку, касается ладонями холодных щёк. — Ты не со всеми?       — А куда все ушли? — энтузиазма, конечно, в голосе хоть отбавляй, но лишь в саркастическом смысле.       — Без понятия, — направляется к холодильнику и берёт такую же жестяную банку, как у брата.       Молчание. Лип не ответил — не видел смысла. Хотел, было, что-то сморозить, но не смог. Снова упёрся в голубой экран (какая ирония, когда в трёх метрах от тебя братец-гей) и начал засыпать. И хорошо, и мирно, и грустно. Всё. Даже мысли не собираются в нужное течение. Но Йен смог их собрать в красную реку одним вопросом:       — Ты идёшь на выпускной бал?       — Чё? — Лип потёр глаза и поставил бутылку на столик. — Ты головой ударился? Я ни под каким предлогом не пойду туда, Йен, и точка.       Йена не удовлетворяет ответ. Больше всего на свете он хочет, чтобы его семья была счастлива, а Лип, похожий на кусок дерьма сейчас, даже отдалённо не светится счастьем. Рыжий спрашивает прямо:       — Ты не умеешь танцевать? — ставит банку, как и Лип, на стол и садится рядом на диван.       — Бля, хватит на меня так таращиться, — старший брат достаёт полупустую красную пачку и раскуривает новую порцию никотина. — Надо с кем-то идти, костюм искать, там ещё взнос платить надо — такой геморрой. Лучше сяду у телека и проебу очередной день.       — Да ладно тебе, ты просто боишься признаться, что ногами перебирать не умеешь, — Йен ухмыляется, как блядский Чеширский Кот. Лип сдерживается — сейчас у него встанет.       — Типа ты дохуя умеешь, — кусает изнутри щёки почти до уродливых ран. — Тебя там стрелять по террористам учили на курсах военной подготовки или с пушкой наперевес чечётку выплясывать?       Йен смеётся и Лип старается запомнить именно такой смех. Беззаботный.       — Нет, правда, могу научить тебя, — рыжий хлопает его по плечу. — Потому что ты мне совсем не нравишься.       И Лип понимает значение этого предложения. Но почему же так больно где-то внутри, а из лёгких выбило весь кислород? Он даже замешкался на секунду. Но умерил пыл, выдавил улыбку, ведь это младший брат.       Лип согласился. Возможно, это их последний вечер, когда они будут так близки друг к другу. Старшему это не нравится. Нет, блять, нахуй Карэн или ещё кого-то. Он влюблён в Йена. И Лип осознаёт это слишком поздно, вовремя не подавив.       Они выбрали центр гостиной — здесь можно хоть как-то развернуться. Йен перемещает свои руки, как обычно держат парней девушки. Как кажется самому Липу: слишком долго скользит по плечам, надавливая на них, смотрит пронзительно в глаза, будто крича мысленно в глотку: «Хватит на меня дрочить в душе, сука!» И Лип тает. Он втягивает носом запах Йена, который успел смешаться с запахом Милковича, и понимает впопыхах — Йен его.       — Смотри, держишь меня так, как девчонку, — объясняет рыжий, стараясь быть хорошим учителем. Лип заметно напрягается, когда брат скользит по его рукам, заставляя держать накаченную талию крепче. Что-то внутри замирает, навсегда. — Не нервничай ты так, я тебя ебашить по лицу не буду, если на ногу мне наступишь       — Уж надеюсь, — Лип сглатывает липкий комок в горле, всё же крепко держа брата.       Йен ведёт осторожно, на раз-два-три-четыре. Старший то и дело, что облизывает сухие губы каждый раз, когда рыжий оказывается слишком, ну очень, близко. Липу кажется, что он под наркотой, перебирает в голове все пилюльки и порошки в доме. Нет, не помнит, чтобы что-то брал из списка.       Теперь «учитель» просит «ученика» попробовать вести самостоятельно, в слух повторяя раз-два… И Липу хочется засмеяться. Это похоже на начало дешёвой порнушки, где сисястая училка вызывает после урока двоечника, чтобы отчитать за плохое поведение, но в итоге трахается с ним. Последнего старший допустить не мог.       Йен хвалит его и они повторяют движения вновь. Всё. Иллюзия близости подходит к концу. И Йен ничего не замечает. Липу становится настолько паршиво, что тот готов зарыться на неделю в одеяло, как это делала Моника во время обострения биполярки. Но чувство беспомощности быстро проходит, теперь отравляющий яд наступает оловянными солдатиками. Больно.       Сейчас, он только посчитает от одного до четырёх, как учила эта рыжая мразь.       Йен хвалит его вновь, хлопает по плечу и хочет уйти. «Да, блять, да!»       — Лип, всё хорошо? — спрашивает младший, когда его удерживают мёртвой хваткой за запястье. А старшему опять смешно, ведь всё давным-давно не хорошо.       — Я люблю тебя, — говорит уверенно и чётко, чтобы быть услышанным.       — Господи… — Йена обливают ледяной водой. Он не верит до последнего, глупо разинув рот.       — Да нахуй твоего бога! — Лип зол. Эта мерзкая желчь начинает быстро циркулировать по крови. Старший больно сжимает крепкую руку, поверхностно дыша. — Я люблю тебя, сучий ты сын! Твои ебучие веснушки на всё рыло и тебя всего! — он кричит в агонии, не в силах прервать словесный поток. — Микки очень повезло принимать от тебя каждый раз! Каждый ебаный раз!       Каждое слово стирало по одной веснушке. Потемневшие глаза Липа выражают ничего, кроме жгучей обиды. И Йену надоело противостоять себе или обществу. Надоело смотреть на странный треугольник выше соска и проклинать себя и мир за ту похоть, что сочилась из его мозга. Сегодня он хочет. Сегодня он дотронется.       Йен резко, не дав обдумать, хватает лицо Липа, целуя в покрасневшие губы. Слюна брата была особенной: сигареты, ментол, пиво. Лип целовал так же дерзко в ответ, держа рыжего за кофту. Она на размер больше и воняет самыми крепкими сигаретами, что можно найти. Не важно. Главное новое ощущение, что паучьей паутиной растёт внизу живота. Возбуждение.       — Ты пожалеешь и будешь долго бить меня по ебалу, если сделаешь это, — начинает Лип, когда младший тянется к его пуговице на джинсах. — А Микки? Подумай о нём…       — Заткнись, — шепчет Йен и расстёгивает долбанную пуговицу. — Мы можем забыть это утром, если ты хочешь.       Но Лип не отвечает. Он прекрасно знает, что никогда не забудет это. Будет, как школьник во время пубертата, дрочить на воспоминания в своей голове; будет трахаться с кем бы то ни было, но думать о влажных губах, которые целуют его в мочку уха. И ни разу не пожалеет об этом.       Йен начинает с нежных ласк, которые заставляют живот Липа скрутиться в трубочку. Рыжий держит чужие руки над кудрявой головой, по максимуму доставляя брату удовольствие: целует в уголок рта, спускается ниже и ставит на шее багровый засос, горячо дышит на раскалённую кожу. Липу хорошо, им хорошо.       Старшему уже не хочется ждать, поэтому он целует Йена ещё более пошло и мокро, стягивая с того штаны, освободив руку. Рыжий протяжно стонет, когда холодная рука сжимает налитый кровью член. Йен протягивает руку к члену брата, так же стянув штаны окончательно. Их пальцы на свободной руке переплетаются, а кадыки подрагивают от того, насколько это, блять, горячо.       Они надрачивают друг другу, размазывая Куперову жидкость по рукам и пенису. Лип плотнее прижимается к младшему, выдыхая горячий углекислый газ куда-то в веснушчатое плечо. Рыжий стонет в такт этим вздохам, не стесняясь, подобно шлюхе, закатывать глаза. Это будто длинная, сладкая пытка, которая продолжается вечно. Лип, Йен и их маленький грязный секрет — пытка не просто сладкая, а приторная.       Ещё немного и они кончат. Лип не хочет отпускать Йена, не хочет, чтобы это когда-то прекращалось. В прошлом он не хотел, чтобы от них уходила блядская мама, а теперь не хочет, чтобы его чертовски сексуальный брат. Это неправильно, аморально и дико, но они Галлагеры, а для них не существует подобных слов. Как и не существует ничего у Липа и Йена, кроме совместной дрочки и родственных уз.       Младший кончает первым, прикусив нижнюю губу, с грубым и томным «блять». Следом разрядки достигает и Лип, чуть ли не падая от переизбытка чувств на пол. Рыжий бережно тянет брата в душ, но мозг обоих ещё слабо соображает вообще что-то.       Лип смывает липкую сперму, его тело накрывает истома. Жгучая и гремучая, но от этого ещё более ахуенная. Йен, который ждал, пока Лип помоется, обводит треугольник на мужской груди, когда старший уже вышел из ванны. Мечты сбываются.       — Я не забуду, — зачем-то говорит Лип, когда палец Йена проходит по боковой грани.       — Конечно.       Лип целует рыжего вновь. Прощается. Извиняется.