Челкаш

— Чегой-то тебя так корчит? — Ну, так…— лицо Гаврилы то становилось красным, то переливалось серым — он прятал лицо в воротник, будто скрывая непреодолимое желание, которое исполнить ему было трудно или даже невозможно. Челкашу стало интересно такое щемящее возбуждение в парне, и он широко улыбнулся. Ждал, чем оно разразится. Гаврила начал как-то странно выдыхать, словно хихикать. Лицо его надулось красным пузырем, а уши смотрели вверх бордовыми концами, уходя в длинную, переложенную набок чёлку. — Ну тя к черту! — махнул рукой Челкаш. — Влюбился в меня что ли? Мнешься как девка! Али расставаться со мной тошно?.. Эй, сосун!.. Говори, что ли! А то уйду ведь. — Уходишь? — глухо прошептал Гаврила. Песчаный и пустынный берег шелохнулся от его шепота, и намытые волнами моря жёлтые волны песка всколыхнулись. Дрогнул и Челкаш. Вдруг Гаврила сорвался с своего места, бросился к ногам Челкаша, обнял их своими руками и дернул к себе. Челкаш пошатнулся, грузно сел на песок и, скрипнув зубами, резко взмахнул в воздухе своей длинной рукой, сжатой в кулак. Но он не успел ударить, остановленный стыдливым шепотом Гаврилы: — Голубчик!.. Да пойми ты меня! Пойми, Христа ради! Что ты говорил? Влюбился я в тебя? Коли так, то что? Ведь мы с тобой дни всего знакомы, а мне уже тошно! Отчего ты не баба, а? Коли бабой был, женились бы да жили счайстливо! Свою бабочку бросил бы ради тебя только, милый! Пойми — молиться за нас буду! Вечно — в трех церквах — о спасении души твоей да моей!.. Ведь неправильно все это… я не хочу таким быть — грешно это! Эх, дай мне сил, Христос! Что сказать тебе?.. Али тебе страшно? Ночь одна — и, чай, хватит?Сделай доброе дело! Пропащий ведь я… Нет мне пути… А с тобой бы, ох! Побудь со мной хоть немного! Голубчик! Челкаш, испуганный, изумленный и озлобленный, сидел на песке, откинувшись назад и упираясь в него руками, сидел, молчал и страшно таращил глаза на парня, уткнувшегося головой в его колени и шептавшего, задыхаясь, свои мольбы. Он оттолкнул его, наконец вскочил на ноги и, погладив его по голове, поднял Гаврилу за плечи. — Хорош! Не позорьсь…— крикнул он, дрожа от возбуждения и острой жалости к этому парнишке. И, подняв его с земли, он почувствовал себя героем. — Сам я хотел тебе сказать это. Расклеивался вчера я, вспомнил деревню, друга своего милого… Подумал: ни за что не сроднюсь с ним – тобой. Грех же! Ждал я, что ты сделаешь, поймёшь — нет? А ты… Эх, войлок! Сразу!.. Разве из-за меня можно так истязать себя? Дурак! Глупый телёнок!.. Себя не помнит… За грех божий себя продаешь!.. Сюда пошли, ближе! — Голубчик!.. Спаси Христос тебя! Ведь это теперь что?.. Я теперь… Твой!.. — визжал Гаврила в восторге, вздрагивая и пряча лицо в ворот.— Эх ты, милый!.. Вовек не забуду!.. Никогда!.. Один ты такой на всем свете белом! Ах, голубчик! Челкаш слушал его радостные вопли, смотрел на сиявшее, искаженное восторгом любви лицо и чувствовал, что он — вор, гуляка, оторванный от всего родного — был когда-то таким-же влюблённым, низким, не помнящим себя. И сейчас станет таким!.. Один шаг!.. И эта мысль и ощущение, наполняя его сознанием своей грешности и свободы, удерживали его около Гаврилы на пустынном морском берегу. Что далее? — Осчастливил ты меня! — кричал Гаврила и, схватив руку Челкаша, тыкал ею себе в лицо, покрывая её нежными короткими поцелуями. – думал – пропал! Один пропал! Так нет же! Челкаш молчал и по-кроличьи с интересом смотрел на Гаврилу. Тот все изливался: — Ведь я что думал? Едем мы сюда… думаю… не может он — ты — милым мне быть… мужик же!.. Да смотрел, да любовался тобой, коли меня не замечаешь! Ме! — Гаврила!.. — хрипит Челкаш, хватая его за щеку… Гаврила дрогнул раз, два, — другая рука Челкаша змеей обвилась вокруг него… Треск разрываемой рубахи — и Гаврила лежал на песке, безумно вытаращив глаза, цапаясь пальцами рук за воздух и взмахивая ногами. Челкаш, прямой, сухой, хищный, добро улыбался, смеялся дробным, хриплым смехом, и его усы нервно прыгали на угловатом, остром лице. Никогда, за всю жизнь, его не любили так, как любил этот парниша.Никогда сам не краснел от мужицкой молвы. — Что, правда мил тебе? Прости уж. — спросил он Гаврилу и, повернувшись к нему спиной, пошел прочь, по направлению к городу. Но он не сделал пяти шагов, как Гаврила кошкой изогнулся, вскочил на ноги и, громко выдохнув, побежал вслед, цепляясь за его плечи, и силой разворачивая к себе. - Не прощу. Гаврила потянул к себе Челкаша и гладил его по голове. Челкаш крякнул, вздохнул железный воздух и вцепился в губы Гаврилы. - Нет! – парень оттолкнул Челкаша и вытер рот ладонью. - Коли мил я тебе, зачем бьёшь?! Уйду ведь! – рявкнул Челкаш и с жалостной злобой посмотрел на Гаврилу. Гаврила замер, глядя на него. Вот он шевельнул рукой, попробовал положить её на плечо напротив и вытянулся, вздрогнув, как струна. Тогда Гаврила продвинулся ближе и накрыл своими губами губы Челкаша. Над туманной степью висела мохнатая черная туча и было темно. Волны шуршали, взбегая на песок, сливаясь с ним и снова взбегая. Пена шипела, и брызги воды летали по воздуху. Посыпался дождь. Сначала редкий, он быстро перешел в плотный, крупный, лившийся с неба тонкими струйками. Мужики плели поцелуи и морщились от капель воды, попадавших в глаза. Долго им ничего не было видно, кроме дождя и лиц друг друга, багровевших с каждым мгновением. Гаврила увидел хищный взгляд Челкаша, дрогнул и отшатнулся с безумным, красным лицом. - Грешно, мужик, это. Ради Христа… хорош… - с тоской шептал Гаврила. — Родимой!..— в тон ему ответил Челкаш, кладя тяжёлую руку на его плечо и покачиваясь от ощущений. — Христос слеп на такие дела. Сегодня мы, завтра он. К черту! — Эх, брат, брат!..— скорбно вздохнул Гаврила, качая головой. Челкаш стоял перед ним и странно улыбался, а тряпка на его голове, понемногу краснея, сливалась с цветом его лица. Дождь лил, как из ведра. Море глухо роптало, волны бились о берег бешено и истерично. Два человека помолчали.