пылающий

Город казался нарисованным через запотевшее стекло. Хосок водил по гладкой поверхности пальцами с зажатой между ними сигаретой и следил за одинокой каплей, что стремилась исчезнуть в водовороте бури, сливаясь с общим потоком воды. Пепел падал на деревянный подоконник, который совсем недавно был идеально чистым и отполированным, пока на заднем фоне разыгрывалась молчаливая трагедия. Наверное, ему было бы легче, если б в спину летели упрёки и обвинения, но этого не было. Только шелест ткани и шорох тихо открывающихся ящиков под аккомпанемент дождя и его собственного дыхания. В какой-то момент тишина стала кричащей, и парень наконец обернулся. В комнате было пусто: она просто ушла всё так же молча, бесшумно исчезая из его жизни, словно её и не было. Ледяной пол под босыми ногами трезвил не хуже сквозняка, гулявшего по комнате через открытую форточку. Он дошёл до матраса, служившего им кроватью, и попытался вспомнить, когда в последний раз сам менял постельное бельё. Наверное, ещё в прошлом году, когда её здесь не было. По спине мазнул холодок. Он попытался не сутулиться, однако вспомнил, что это её раздражало не меньше беспорядка, и остался всё так же стоять, разминая затёкшую шею. Было холодно без рубашки, но она по-прежнему одиноко валялась в углу, куда её бросил вчерашний незнакомец, которого Хо притащил из клуба. Нелепость ситуации добавлял лежащий на столе подарок на годовщину, который она не забрала с собой. Всё это было фарсом с самого начала: все эти подушки, пледы, походы в икею, её зубная щётка в ванной, еда в контейнерах в холодильнике; то, как он был счастлив и думал, что в этот раз у него получится. Всё было ложью, даже его собственные чувства, которые он так старательно упаковал в свой старый эскизник и задвинул куда-то за шкаф. В спальне пахло дымом погребальных костров и Хосока замутило. На самом деле он не понимал, откуда такие ассоциации, почему внутренности скручивает узлом, стоит лишь зажечь фантик от конфеты; почему пепел, что пачкает пальцы, напоминает кровь, и как ему избавиться от навязчивой идеи всё сжечь. Из-за шкафа послышался крик, его сигарета прогорела до фильтра и он поджёг новую, закрывая уши ладонями. В груди нарастал жар, страх возвращался, сбивал с ног и Чон вдруг захотел, чтобы она вернулась. В такие моменты тёплые ладони обхватывали его голову, пряча где-то в складках шёлковых платьев, пахнущих ирисами. Хосоку казалось, что где-то в прошлой жизни кто-то другой делал так же. Вот только пах он диким вереском, будто собранным на скалистом обрыве у моря. Крик стал громче, а со стороны ванной послышался всплеск. Парню пришлось сделать над собой усилие, чтобы пересечь комнату. Он не знал, как ещё потушить этот пожар в себе, поэтому с детства приучил себя спасаться так. Лампочка так же моргала, искрила от сырости, но он её не поменял, хоть и обещал. Он ничего не делал — перестал примерно месяц назад, когда понял, что задыхается в этом смоге навязанных чувств и обязательств. Вода переполняла ванную, заливая идеально чистые полы. Наверное, вчера она всё вычистила, думала устроить какой-то сюрприз, но не знала, что именно задумал юноша, когда уходила на ночную смену. В груди кольнуло что-то похожее на вину, но быстро прошло, уступая место ярому жжению. Хосок зажмурил глаза и откинулся назад, падая спиной в ледяную воду. Всё это казалось ему глупостью и позёрством, даже то, что он не вынул изо рта сигарету и не снял джинсы. Но боль была сильнее, поэтому он просто позволил себе быть банальным. Волна снесла с полки его одинокий шампунь и пролилась дальше в коридор, будто пытаясь смыть грязь, что он принёс вчера с собой. Это не помогло: его кожа пахла предательством, даже под слоем стылого спасения, что иглами впивалось в кожу. Он чувствовал, как жар становится меньше и крики в его голове стихают, поэтому позволил себе показаться на поверхности, делая необходимый вдох. Вынимая промокший мальборо изо рта, он всё так же держался частично под водой, слушая вакуум тишины. Лишь обрезанный овал лица застыл на рябью покрытом зеркале и рука с потухшей сигаретой свисала за бортик белоснежного акрила. Наконец-то вновь стало тихо. Намокшие джинсы тянули его на дно, придавливая своим весом. Чон сделал вдох, потом ещё один и вновь позволил себе погрузиться под воду, надеясь увидеть обрывки своих снов ещё раз. *** Резные своды покрывала липкая копоть, когда он вернулся во дворец. Ещё на полпути с горных лугов парень понял, что что-то не так. Вдали, над деревьями, поднимался длинный столп дыма, как раз со стороны дворца, и когда взволнованный конь вместе с всадником влетел в распахнутые ворота, большая часть летней резиденции императора была охвачена пламенем. Ему стоило догадаться, что что-то не так, когда Его Величество приказал лично привезти ему вереск с дальних земель, ведь сегодня они должны были отправиться на прогулку вместе. — Где император?! — Хосоку попался пробегающий мимо солдат внутренней охраны дворца, и он тут же схватил его за шиворот, выкрикивая вопрос прямо в лицо. Мальчишка задрожал и начал заикаться, но так и не смог толком ничего объяснить, за что и был отброшен в сторону. — Генерал Чон! — пока Хо метался взглядом по двору, соображая, куда бежать, сбоку послышался голос главного евнуха, а сам он повис на Чоне, рыдая, весь перемазанный в саже. — Его Величество заперся в своих покоях и никого не впускает! Мы не можем ослушаться слов императора, сделайте же что-нибудь! Внезапно кончики пальцев парня похолодели. Он вдруг вспомнил планировку резиденции и, когда подбегал к толпе стражников, увидел, что был прав: весь фасад давно охвачен огнём, а его хозяин скорее всего задохнулся от дыма. — Какого чёрта вы встали? Защищать императора! — паника давила на виски, он часто дышал, чувствуя эту горечь на губах, что оседала пеплом, пока получившие приказ стражники ломали двери. Сухое дерево скрипело и выло под натиском топоров, а юноша всё жмурил глаза, готовый ворваться внутрь первым. — Дай сюда! — голова шла кругом, он старался не вдыхать глубоко, прикрывая нос рукавом хитатарэ, но казалось, будто все нарочно двигаются медленно, поэтому сам схватил в руки топор, разламывая остатки деревянного полотна. Как только преграда было сломлена, лицо обожгло жаром, и он впервые закашлялся, чувствуя, как страх держит за горло когтистыми лапами. Внутренние покои пылали: все книги, рисунки Его Величества, одежда; вот только его самого нигде не было. Хосок испытал мгновенную лёгкость, но, увидев распахнутые двери в сад, поспешил туда, надеясь, что его государь нашёл безопасное место и ждал его. Среди цветов и высоких кущ дышалось легче, едкий дым расходился в стороны и, откашлявшись, он увидел, как у лотосового озера в большой беседке для приёма гостей сидел его государь. Крыша и опорные колонны пылали, но он не собирался уходить и даже не был напуган. — Ваше Величество! — время шло на минуты. Чон слышал, как хрустит дерево под натиском пламени, и знал, сколько весила эта крыша, ведь сам контролировал ремонт летнего дворца в прошлом году. Он хотел было помочь своему господину, вывести его из этого ада, но тот остановил его жестом руки у подножья ступенек, так и не давая подойти ближе. — Государь... — Стой где стоишь, — самурай вновь рванул на выручку, но холодный голос хозяина не давал сдвинуться с места. Император сидел среди десятка тысяч бумажных журавликов, которые Хосок дарил ему каждый день с самого их детства. Он открыл глаза и улыбнулся, глядя на своего генерала, и, кажется, не собирался отсюда уходить. — Все покиньте территорию императорских покоев. Это приказ. — Молодой юноша, совсем бледный, худой, но обладающий командным голосом и колючим взглядом, управлял этой страной уже шесть лет, и никто не смел ослушаться его приказа. Но сейчас, стоя за спиной генерала Чона, стража не двинулась с места, а сам Хо решительно сделал шаг вперёд. — Ты что, вздумал ослушаться своего государя?! — хриплый крик разрезал воздух, и правитель, пошатываясь, поднялся на ноги, обнажая свою катану. Он еле стоял на ногах; золочёный дракон на королевском платье словно рычал в лицо Хосока, потуже сворачиваясь на груди царя; дрожащая рука направляла меч прямо ему в сердце. И вдруг Чон учуял знакомый запах вереска, а после услышал хруст. — Я их все сохранил, знал же, что пригодится, — он улыбался, криво, но искренне, переступая с ноги на ногу, и Чон наконец понял, что тот сидит на подушке из сухого вереска, которая вспыхнет от одной искры, словно спичка, а бумажные оригами лишь помогут пламени разгореться. — Кодекс бусидо велит мне... — дерево всё скрипело, а воины позади опасливо шептались. Чон слышал кашель и хотел велеть им уйти, но оторвать взгляда от своего господина не мог. — Да плевать я хотел на твой кодекс! Я приказываю тебе уйти! Иди и стань ронином! Живи, пока седина не покроет твою голову и пока сердце будет биться в этой груди! — он захрипел, слова давались тяжело, и лезвие, толкнувшее его в грудь, дрожало всё сильнее. Было видно, как ему сложно стоять, и, пожалуй, впервые в жизни Хосок позволил себе слабость, чувствуя, как одинокая слеза скользит по разгорячённой коже. — Тогда просто убей меня, — он шагнул вперёд, лезвие упёрлось прямо сердце, а в глазах напротив проскользнул испуг. — Просто убей меня здесь и сейчас, Юнги, потому что без тебя я никуда не уйду. Неслыханная дерзость: он посмел вот так просто по имени обратиться к своему хозяину, чего не позволял себе даже наедине, даже когда заплетал его пшеничные волосы перед сном, когда, путаясь в шелках, касался губами острых ключиц и смеялся над чужими шутками. В последний раз он звал его по имени ещё до коронации. Тогда они сбежали из дворца полюбоваться фейерверками на празднике, и в какой-то момент Юнги растворился в толпе, до чёртиков пугая своего самурая. — Я устал... — голос напротив дрогнул, плечи задрожали и меч со звоном упал на дощатый настил. — Я так устал, Хосок, — великий император династии Мин стоял ссутулившись, посреди разгорающегося пламени пожара, точно не собираясь никуда уходить, и Хо знал почему. — Эти чёртовы травы больше не помогают, ты же видишь, — за последние полгода государь похудел на десяток килограмм, совсем перестал спать и практически не выходил к народу, но мало кто знал, что именно случилось с их правителем. — Я знаю, — дерево вновь взвыло, словно оплакивая то, что неизбежно должно было случиться, и Чон наконец-то вступил в этот круг к своему любимому, крепко прижимая к себе ослабленного парня. — Ничего, скоро всё пройдет, я с тобой, — он гладил его по волосам, пока ледяные руки обхватывали его спину. Плечи юного государя дрожали, и казалось, будто даже сейчас он мёрзнет посреди этого ада. — Ничего не бойся, Юнги. Закрой глаза. Под ногами хрустели тысячи бумажных журавликов, а над головой разгорался последний всполох спасительного огня. Хосок зажмурился и хотел было рвануть в сторону вместе с императором, но вдруг вспомнил все те ночи, что государь не спал, вспомнил его крики, как тот метался в агонии на влажных простынях и часами бредил, уставившись в одну точку. Он был прав: никакие травы уже не помогали, а есть он перестал неделю назад. Даже если бы кодекс бусидо не обязывал его уходить вслед за своим хозяином, он бы всё равно это сделал, потому что Юнги был для него всем. Когда тяжёлая крыша обрушилась, он уже не боялся, чувствуя, как вереск начинает гореть под ногами. Один маленький журавлик взмыл в небо, подгоняемый поднятой от обрушения пылью, и тут же приземлился на догорающую крышу, моментально растворяясь пеплом в черноте ночи. *** Жаркие сентябрьские полдни сменяли ветренные вечера. Хосок сидел на каменных плитах у обрыва. Позади пылало вересковое поле, разнося запах по всей округе и он не знал, зачем поджёг его, сам леденея от ужаса при виде первых всполохов. На коленях лежал вскрытый подарок, а рядом папка, которую он наконец-то достал из-за шкафа. Новая зажигалка с гравировкой, как прозаично. Он прикурил, продолжая складывать ровных, аккуратных журавликов из старых исписанных акварельных листов, на которых красовался всё тот же неизвестный незнакомец из его кошмаров. Хосок не знал его, никогда не видел, но, кажется, любил, ведь даже сейчас водил ладонями по лисьему раскосому взгляду, стараясь не сыпать пеплом на бумагу. Впереди был рассвет, он всё сидел на том обрыве, запуская оригами в воздух, и ждал, когда наконец-то его сердце остановится, загнанное в угол, пока повсюду тлели пожары его прошлого.