Благочестие

***

Мы редко ложимся спать в одной постели и ещё реже просыпаемся в объятиях друг друга. Отчасти это связано с характером Холмса и особенностями его работы, другая часть заключается в том, что это может привлечь внимание к чему-то, что лучше всего хранить только между ним и мной для нашей безопасности. Но в одно ясное воскресное утро в середине июня мы это делаем. Миссис Хадсон уехала на неделю в Брайтон вместе со своей подругой миссис Тёрнер поздно вечером в пятницу, предоставив нам с Холмсом полную свободу действий в нашем доме в её отсутствие, чем мы в полной мере воспользовались уже в этот день. Когда я просыпаюсь, я лежу в постели Холмса. Тонкий луч яркого солнечного света просачивается сквозь шторы, и я вижу, как в нём танцуют пылинки. В комнате тепло, но не неуютно, и моя обнажённая рука лежит на его такой же обнажённой груди. Я поворачиваю голову ровно настолько, чтобы взглянуть ему в лицо. Он всегда спит чутко, и я знаю, что ему почти ничего не нужно, чтобы проснуться. Спящий, с расслабленным и совершенно спокойным лицом, Холмс выглядит на десять лет моложе. Это напоминает мне, что ему только что исполнилось тридцать и что, несмотря на всю свою светскость, он всё ещё молодой человек. Если подумать, это так и есть, хотя большую часть дней я этого не чувствую. Я думаю, мы оба слишком много повидали в мире, чтобы по-настоящему быть молодыми, независимо от нашего возраста. Я не хочу его будить, но он выглядит неотразимо: его волосы растрёпаны со сна, а тёмные ресницы касаются щек. Я наклоняюсь вперёд, прижимаясь поцелуем к его плечу. Мгновенно он издаёт тихий звук, его веки дрожат, прежде чем он открывает глаза и смотрит на меня своим проницательным взглядом. − Доброе утро, Холмс. − Действительно, доброе утро, мой дорогой, − отвечает он, прежде чем наклонить голову и сонно поцеловать меня в губы. Мы продолжаем целоваться, медленно и неторопливо в течение нескольких минут, наслаждаясь простым удовольствием от того, что можем это сделать. И вдруг Холмс смеётся мне прямо в рот. − Что вы находите таким забавным? − мягко спрашиваю я, отстраняясь. Самая странная вещь может заставить его рассмеяться, и что бы это ни было, я знаю, что не буду сердиться; он выглядит таким счастливым. − Ничего, мой дорогой, совсем ничего. Просто странная работа моего разума. − М-м-м... − Я снова целую его, прежде чем сказать: − И вы знаете, как я люблю узнавать, как работает ваш мозг. Вы мне не скажете? − Ну хорошо, если вы настаиваете. Я просто услышал, как церковные колокола зазвонили к воскресной службе. Я подумал, что хорошо, что два безнадёжных грешника, таких как мы, не посещают её, конечно, ведь мы бы навлекли гнев Божий на бедное здание. Он выглядит абсолютно довольным, когда говорит это. − Я сомневаюсь, что ему есть до этого дело. Тем не менее, сегодня утром у меня на уме другой объект поклонения, − отвечаю я, опрокидывая его на спину и обхватывая ладонью его шею сзади. − В самом деле? Вы считаете меня божеством, мой дорогой Уотсон? В его голосе всё ещё звучит весёлый смех, и это заставляет моё сердце воспарить. − Конечно, божок. Я наклоняюсь, чтобы поцеловать его, но вместо этого оказываюсь на спине, когда Холмс переворачивает нас. Он изучает меня своим острым, настороженным взглядом, его пальцы ласково скользят по моему подбородку и вниз по шее. − В таком случае, вы, конечно, не будете возражать, если я благословлю такого преданного поклонника, как вы? − Вы знаете, что я всегда в вашем распоряжении. Затем он целует меня, долго, нежно и мягко, прежде чем продолжить, и все мысли о богах, церквях и обо всём остальном на какое-то время улетучиваются из моей головы.