Ферзевый гамбит

Когда физическая усталость накладывается на измотанность эмоциональную, становится даже немного лучше. Вместе с тупым, каким-то равнодушным спокойствием приходит способность здраво мыслить. Собственный провал нужно признать. А из этой точки ведут два пути: докопаться до причин и решить, как поступить дальше. Вымокшие пряди волос неприятно липнут к голой спине. Саднят от воды две сбитых костяшки. Алтан рассматривает их с удивлением. Коротко облизывает языком, но вкуса крови во рту нет, мелкие ранки уже затянулись. Одновременно раздражает и успокаивает, что на сегодня принимать никаких решений уже не нужно. Все неприятные разговоры состоялись. Предпринять что-то прямо сейчас, уехав из Петербурга, тоже достаточно сложно. Остаётся только размышлять. И искать виноватых. Пожалуй, да. Он набирает воду в ладони и пытается умыться, словно струи душа и без того не падают сверху, колотя по ноющим от усталости плечам. Юма. Традиционный совместный ужин он проигнорировал, решив, что хватит на сегодня семейных ценностей. Все деловые вопросы они все равно обсудили, если можно назвать это обсуждением, а фальшиво улыбаться для поддержания атмосферы... Не сегодня. Да и едва ли она расстроилась. Халат липнет к мокрой коже – полотенца хватило ровно настолько, чтобы немного просушить волосы, а дальше оно уже – насквозь. Алтан протирает уголком запотевшее зеркало, но оно снова моментально затягивается туманом. У расплывчатого отражения длинные темные волосы и слабо намеченые черты лица. Абстрактно любопытно – возможно ли перепутать их двоих с Юмой? Вероятно, нет. Должно быть нечто радикально разное в жестикуляции. Он так и не дожидается, когда обтечет влага с зеркала, наощупь делит волосы неровным рядом, закидывает их за спину, уже смирившись с мокрым халатом. Того, что Вадик решит вломиться к нему после сегодняшнего, Алтан искренне не ожидает. Было бы логичнее затаиться и не лезть под руку злобному начальству – уж какому никакому, а все же начальству. Но он успевает только смять подушку, пристраивая её в изголовье кровати, и удобно сесть, когда дверь тихо распахивается. Просочившись внутрь, как заговорщик, Вадик торжественным шепотом объявляет: – Она уехала. – А я просил меня об этом уведомить? – настоящего раздражения так и не зарождается заново. То, что сестра уехала, не имеет особого значения, но от этого факта становится как-то легче дышать. Только вот Вадику не стоит об этом знать. Или мог бы хотя бы сделать вид, что не понимает. Это у него обычно отлично получается. Словно в ответ на его мысли Вадик послушно изображает идиота. – А не просили? Тогда я опять все перепутал. Опять накажете? Алтан никак не может решить, какая ассоциация более точная: кот, стащивший с кухни рыбину, которая не помещается ему в жадную пасть, или акула, нарезающая круги вокруг добычи. В любом случае приближающийся к его постели Вадик не вызывает никакого доверия. – А тебе все еще мало? – Алтан старается не откинуться назад, чтобы не показать желание отстраниться. Но Вадик сам неожиданно тормозит, не подойдя вплотную. – Мне уже более чем достаточно, – Вадик склоняет голову, демонстрируя показушное раскаяние. – Сказать, чтобы вам принесли поужинать, вашество? Или вниз спуститесь? – Иди сюда, – мысли про акулу моментально выветриваются из головы, так легко спокойствие переплавляется в бешенство. – Ещё ближе. Алтан беззвучно указующе стучит указательным пальцем по краю постели, не подвигаясь, чтобы дать хоть немного места на ней. В этот момент мысль, что Вадик может не подчиниться, отходит даже не на второй, а на третий план. Вадик подчиняется, делает шаг вперед и опускается на колени на мягкий ковер. – Ты ведь не думаешь, что я боюсь спуститься вниз, пока там Юма, и хотел сказать что-то совершенно другое? – Совершенно другое, – заверяет Вадик, едва ворочая языком оттого, что Алтан удерживает его за нижнюю челюсть. – А вам говорили, как вы похожи с сестрой, буквально одни повад... Пощечина получается скорее неожиданной, чем хлесткой. Вадик смотрит на него сперва с удивлением, а потом обиженно жмурится и облизывает нижнюю губу. Алтан смущенно прижимает ладонь к рёбрам, продолжая ощущать прикосновение и тепло чужого тела. Такое чувство, что перегнули они оба. – Так все-таки принести кофе? Чай? Или свалить нахрен? Или принести чай, а потом свалить? – Вадик, резко сбавивший обороты и задающий вопросы скучающим тоном, вдруг тоже неожиданно выглядит уставшим и замотанным. Сказать "Извини" – это как-то слишком, тем более, что Алтан все еще чувствует себя правым. – Я не хочу есть. Слово "выметайся" Алтан так и не произносит. На языке вертится какой-то правильный вопрос, ради которого нужно оставить Вадика при себе. Но Алтан не может найти формулировку, которая не давала бы шанса выкрутиться. – У тебя есть пистолет? Вадик послушно и даже без лишних вопросов выкладывает на постель пистолет. Чужое оружие. Тяжёлое. По-особенному пахнущее – так, что хочется вымыть руки. Алтан снимает его с предохранителя и упирается стволом в висок Вадика. Не показушно в лоб между бровей, а так, чтобы вполне видеть выражение лица. Ничего-то в этом выражении не меняется. – Ты работаешь на Разумовского? – Нет, – Вадик с интересом смотрит ему в глаза, кажется, ничуть не нервничая от перспективы разнесенных в клочья мозгов. – Думаешь, что я пожалею тебя и не выстрелю? – Думаю, что вы прекрасно понимаете, как это хлопотно и нелогично, и просто срываете недосорванную в спортзале злость. – Если ударю пистолетом, будет не так забавно, как ладонью... – Выбираю вариант событий, где никто никого не бьет. Так можно было? – Однажды я от тебя избавлюсь и ни на секунду не пожалею, – отчаявшись добиться ответа, Алтан отодвигается от него и вытягивается на спине, положив руку с пистолетом на грудь. Отличная была бы похоронная фотка, Юма была бы в восторге. Перебьется, сумасшедшая стерва. Чтобы обнаглеть, так и не выставленному за дверь Вадику требуется меньше минуты. Затем он оказывается на кровати, тщательно собирающий по подушке пряди волос Алтана, чтобы случайно в них не путаться. Алтан почему-то позволяет. Опустошение. Тяжесть руки и пистолета на груди позволяют сосредоточиться на вдохах и выдохах. – Я ведь обещал, что еще пригожусь, – в голосе Вадика слышится то ли снисхождение, то ли мягкий упрек, в любом случае, попытка наладить разговор. Алтан никак не реагирует на него, слишком занятый собственными ощущениями. Все было ошибкой. Он сделал слишком много допущений и игнорировал факты, теперь нужно начинать с самого начала. Вадик, разобравшись с волосами и на удивление не получив по рукам, все-таки не решается лезть дальше. Тоже ложится на спину, со вкусом потягивается, закинув руки на спинку кровати и задрав на животе мятую майку. – Ты сделал это специально. Озарение такое хрустально-прозрачное, очевидное. Как оно могло не придти раньше. – Что сделал? – Вадик замирает, так и не удосужившись одернуть майку, из-под которой торчит край свежего синяка. – Подставился и дал себя ударить. Алтан откладывает пистолет на тумбочку и переворачивается на бок. – Я бы поставил на предохранитель, – начинает Вадик, но быстро затыкается. Пальцы Алтана брезгливо поддевают и окончательно задирают майку. Ребра с расплывающимся по ним синяком вздымаются чуть быстрее, чем должны бы у совершенно спокойного человека. – И на что был расчет? Что мне станет тебя жалко? – Алтан нависает над ним, опершись на локоть. Пальцы второй руки медленно исследуют ребро, с чувством на него надавливая. – А разве совсем не жалко? – Вадик терпит и даже пытается ухмыльнуться в ответ. Алтан поверил бы, если бы не просительный взгляд и нервно подрагивающие крылья носа. – У нас образовался приступ вины или мазохизма? Или не очень умная мысль, что так мной можно манипулировать? – Снова будете тыкать стволом в лицо, пока не дам правильный ответ, вашество? – Вадик поднимает руку и заправляет Алтану за ухо ещё влажные волосы, которые тяжело болтаются прямо перед носом самого Вадика. – Я тебя этим стволом сейчас... Оборвать себя и сойти с привычной колеи раздражения и ни к чему не ведущей ругани стоит усилий. Но Алтан находит в себе силы это сделать. Он обводит пальцами узкую линию чужого рта, получает в ответ настойчивое касание языка. Тело отзывается на него так, словно оно совершенно не против закончить выматывающий день выматывающим сексом. – Впрочем, нет, я передумал. Вадик, от которого он резко отстраняется, ещё несколько секунд смотрит в ответ непонимающе и расфокусировано. Это забавно. Они не занимались сексом. То, что делал Алтан, можно классифицировать скорее как "неприятно", чем как что-то увлекательное. На всякий случай он спускается взглядом до паха Вадика, но ни намека на возбуждение нет. И тем не менее. – Я передумал насчет кофе. Принеси. Надо отдать должное, Вадик тоже быстро берёт себя в руки. Никакого разочарования на лице, только подхалимская улыбочка. И дверь за собой он прикрывает совершенно бесшумно. Алтан снова возвращается к пистолету. Выщелкивает из магазина все имеющиеся патроны, семь из восьми. Расставляет их на тумбочке, на ровной полированой поверхности, где воображаемые клетки для фигурок не видит пока никто, кроме него. Семь – правильное число. Разумовский и две его шавки. Юма и дед. Одну из пуль Алтан опрокидывает набок ударом ногтя. Вадик и он. Чашка кофе шатко встает на краю, не решившись подвинуть "фигуры". Вадик молчит, изображая незаинтересованность. Восемь в обойме. Кто-то, кто убил деда. Отсутствующая фигурка. Думать. Думать и задавать только правильные вопросы. – Итак. Кто был соглядатаем Юмы, которого ты пристрелил на складе, свалив все на Разумовского? И что такого важного он знал? И был ли это человек Юмы...