Монстры

Жадные, бесцеремонные взгляды ползали по спине, как юркие сороконожки. Мерзость дико свербела, вызывая невыносимое желание стряхнуть и уничтожить. И почесаться. Не обязательно в таком порядке. Эльза едва заметно поморщилась, мысленно проклиная правила приличия, вынуждающие ее сидеть с ровной спиной и приветливым выражением лица. Или хотя бы спокойным. Но уж точно не хвататься за мужнин обрез, как хотелось на самом деле. Эльза всегда ненавидела насекомых, в любых видах и формах. Филипп не соглашался с ней, считая, что насекомые как минимум полезны и вообще — такие же твари божьи, как и все остальные, но то Филипп. Иногда Эльза думала, что ее мужу при рождении просто забыли вставить какую-то важную часть. Ну, ту, которая отвечает за критичность по отношению к другим. Если бы он не нашел свое призвание в лоне церкви, туго бы ему пришлось, с таким-то добродушием и верой в лучшее. В конце концов, добродушие люди норовили спутать с глупостью гораздо чаще, чем нет. Подняв глаза от бурого месива в тарелке, долженствовавшего являть собой жаркое, Эльза поймала острый взгляд из-за очков в тонкой металлической оправе и демонстративно (но снова крайне аккуратно, чтобы, не приведи господь, не увидели остальные посетители сего средоточия местной цивилизации, сиречь салуна) надула губки. Филипп так же осторожно улыбнулся одними уголками рта и хитро подмигнул в ответ. В серо-голубых глазах плясали мириады смешинок. Вот ведь… хороший человек! Весело ему, видите ли! Ну да, не по нему же ползают эти отвратительные насекомые, притворяющиеся взглядами. Не то чтобы это было странно… Эльза представила на мгновение, как местные светила культурной жизни облизывают глазами кругленькую мужскую фигуру в черной сутане, и чуть не поперхнулась безвкусным варевом, ложку которого неосторожно попыталась прожевать как раз до этого. Филипп вопросительно поднял брови, заметив мелкую дрожь, сотрсающую ее тело от беззвучного смеха, но Эльза лишь качнула головой, и он пожал плечами, оставив приподнятой только одну бровь — предлагая поделиться шуткой позже. Эльза кивнула. Весь «разговор» не потребовал ни единого слова, оставаясь при этом кристально ясным для обоих. Вот они, преимущества действительно долгого брака, подумала Эльза, со щемящей нежностью глядя на уткнувшегося обратно в тарелку мужа. Такое с ней порой случалось, вот эти приступы умиления. Филипп называл их обострением «гнездового инстинкта» и сгибался пополам от хохота каждый раз, когда ловил на себе ее полные обожания взгляды. Ну, потому как не то чтобы был слепым и не знал, что похож на Аполлона, Адониса или любой другой эталон мужской красоты примерно как лягушка на коня. Но он всегда шел ей навстречу, соглашаясь завернуть на какое-то время в ближайший мелкий городишко, «чтобы его любимая, но неисправимо глупенькая жена могла избавиться от зуда атавистических инстинктов». Эльза не спорила. Ну, потому как не то чтобы после стольких лет совместной жизни кто-то из них мог на самом деле усомниться в умственных способностях другого. Если вы вдвоем против всего мира, то либо ты полностью уверен в своем компаньоне, либо его у тебя нет. А говорить… Говорить можно что угодно. Слова лишь пыль, а время — ветер; один порыв — и в руках у тебя пусто…

***

Бобби чувствовал в воздухе что-то странное. Обжигающе сладкий привкус азарта смешивался с едва заметными нотками кисловатой тревоги, обещая вскорости осесть на языке солоноватой терпкостью свежей крови. Так чувствовалась предстоящая охота, и обычно Бобби очень любил это сочетание. Обычно. Сегодня что-то было не так. Может, дело было в неподходящей для охоты, убывающей луне, вместе с каждым миллиметром которой таяла их сила. Может, в том, что Дрейк вчера вернулся, весь пахнущий кровью и страхом. И случкой. Бобби вроде как еще и неположено было знать этот запах, но он провел всю жизнь в салуне — как тут не узнать? Как не запомнить? После некоторых клиентов ровно так же пахла его мать. И ругалась на чем свет стоит, но Бобби видел: это чтобы не плакать — от того, как болит все тело. А Дылда Стэн лишь прикрикивал, мол, работа у тебя такая, терпи, шлюха. Вот только Дрейк не был в салуне. Дрейк вернулся с фермы Коллинзов, что за ручьем, Бобби точно знал. Он и сам бывал там часто: миссис Коллинз пекла самые вкусные пироги в Винди-Крик. А еще там жила Дженни Коллинз, единственная подруга Бобби. Единственный человек, который относился к нему серьезно, даже несмотря на разницу в возрасте — целых три года, и все не в его пользу. Дженни не взирала на него свысока, как многие другие, не учила его жизни и, похоже, совершенно искренне не считала себя чем-то лучше него. Странная девушка. И самая красивая в округе. На свою беду. Дрейк пах кровью, страхом, случкой и — Дженни. Бобби едва не выблевал свой скудный ужин после одного только вдоха. И все порывался сбегать на ферму Коллинзов. Проверить. Убедиться. Точнее, разубедиться. Уверить себя, что не прав… Но страх каждый раз сжимал железной рукой глотку, и Бобби, поскуливая, как нашкодивший щенок, трусливо прятался. За необходимостью поспать, хотя сна не было ни в одном глазу. За рутинной суетой по хозяйству на заднем дворе салуна с не менее рутинными окриками и угрозами Дылды Стэна. Прятался за всей доступной обыденностью, потому что боялся узнать. Нет, потому что боялся того, что уже знал. С той же неумолимой, режущей глаза и душу четкостью, с которой когда-то знал, что мать не просто слишком крепко уснула после особенно бурной ночи. Вот и сейчас у Бобби было очень важное задание — следить за новоприбывшими. И они были — странные. Может, именно это чуял Бобби в сжимающемся, искрящем напряжением воздухе. Это, а не… Он очень хотел так думать. Пастор, маленький, кругленький и невзрачный, чья суетливая нелепость еще резче бросалась в глаза в контрасте со спокойной величавостью его высокой и статной жены, смотрел на мир с таким снисходительным весельем во взгляде, словно знал какую-то уморительную тайну о каждом живом существе вокруг. Тайну, недоступную разумению остальных, простых смертных. Это должно было смешить, раздражать, вызывать недоумение, но — Бобби никогда еще так сильно не хотелось поджать хвост и бежать — от этого странного человечка и его взгляда. Да и жена пастора взирала на своего несуразного супруга с тошнотворным, почти щенячьим обожанием в глазах, настораживая Бобби еще больше. Что-то было с ними не так, он это чуял! Но, конечно же, когда попытался заикнуться о чем-то таком Гарри, тот его просто послал. Выгребную яму чистить, кажется. А может, и куда подальше, с Гарри бы сталось, но Бобби решил все же «расслышать» более выполнимый вариант. Спорить с рыжим уродом всегда было себе дороже. А урод, то бишь Гарри, считал, что единственное, что не так с приезжей парой, — это их неправильная вера. Сегодня это было протестанство. Кажется. Не то чтобы Бобби очень разбирался (или интересовался, если уж на то пошло), к какой принадлежали они все в Винди-Крик и которая, соответственно, была правильной. Он был почти уверен, что и большинство жителей их поселка этого не знают. Если не все. Но жить-то как-то надо. Щенков кормить, опять же. По крайней мере такое он слышал от старших, ворчавших недовольно за кружкой мутного, разбавленного водой пива, что, дескать, и дичи в округе почти не осталось, и краснорожих днем с огнем не сыщешь, а вот людей, белых людей что-то уж больно много, особенно пришлых, чужаков со странными обычаями и один бог только знает какими намерениями… Не к добру это, ох, не к добру… То ли было раньше… Бобби понятия не имел, как было раньше. Ну, то есть он, конечно, слышал, но… На том его познания и заканчивались. Он не мог себе представить ни бескрайних сочных прерий с бесчисленными стадами четвероногой и двуногой добычи, ни огромной стаи, мчащейся навстречу ветру под улыбающейся благосклонно полной луной. Все это осталось в прошлом. В настоящем была грязь, нищета и слишком много дешевого пойла. Иногда Бобби был почти уверен, что никакого прошлого на самом деле не было, ну, по крайней мере того славного, почти что героического, о котором рассказывали ему.

***

Эльза была в ярости. И расстроена. Но больше все же в ярости. Раздраженно зашипев, она отбросила хвостом одну лохматую вонючую шавку, молниеносным броском перебила хребет другой, обрушившись на спину всем своим немалым весом, и едва успела увернуться от острых зубов третьей. Все шло псу под хвост. Причем в самом прямом смысле. Вот кто бы мог подумать, что в сонном поселке на пересечении ничего и нигде окажется целая стая оборотней? Эльза ненавидела собак, пожалуй, даже больше, чем насекомых. Ненавидела их вечно лезущую везде шерсть, ненавидела их едкий, отвратительный запах, ненавидела их псевдоинтеллект, да даже их якобы непоколебимая преданность не вызывала у нее ничего, кроме сводящей зубы оскомины недоверия. Лицемерные твари! А уж эти, полулюди-полупсины… На этот раз, наверное, даже Филиппа бы совесть после не мучила. Ибо грешно ли избавлять мир от грешников? Что-то подсказывало Эльзе, что не один десяток путников, случайно или намеренно оказавшихся в этом захолустье, нашли здесь свой последний и совсем не желанный приют. Собакам всегда нужно жрать. Особенно таким большим. Впервые за более чем пять столетий Эльза чувствовала страх. По крайней мере ни на что другое это липкое, душащее, замораживающее и ранее не знакомое ей ощущение похоже не было. Сегодня ее долгая-предолгая жизнь могла и вправду оборваться. Ее и Филиппа. Мужа Эльза не видела с того момента, как на улице прозвучал первый воинственный клич охотящейся стаи и его гибкое, покрытое короткой гладкой шерстью тело исчезло за окном, снеся стекло вместе с хлипкой рамой. Все же что бы он ни говорил, а древние, как сама жизнь, инстинкты, имели власть и над ним. В частности тот, который твердил, что гнездо надо защищать любой ценой. Даже такое, как это, убогое и безжизненное. Где-то глубоко внутри шевельнулось почти забытое, почти похороненное под веками размышлений сожаление. Застарелая боль, скованная доводами рассудка, не позволяющими ей превратиться в рвущее душу отчаяние. Никогда не увидеть больше никого своего вида. Никогда не познать радости откровенной беседы, беседы, в которой не нужно притворяться кем-то другим, кем-то, кем ты никогда на самом деле не была и быть не сможешь. Физически не способна, несмотря на внешнее сходство одной из форм… Зашипев еще яростнее, Эльза отправила бесполезные эмоции туда, где им было самое место — на задворки разума, освобождая пространство для более насущного (и конструктивного) вопроса — как выжить? В конце концов, посидеть у трескучего очага и пожалеть себя можно и потом. Главное — чтобы это потом вообще имело шанс случиться. И в конце концов, у нее есть Филипп. Если еще есть. Бросив мимолетный взгляд в сторону окна — выглянуть и уточнить времени все равно не было — Эльза подобрала хвост, сворачивая свое длинное тело тугой смертоносной спиралью, и развернулась к словно на ходу увеличивающейся стае, оставляя в голове одну лишь мысль, одно намерение — драться до последнего. Оставалось надеяться, что до последнего вонючего щенка, а не собственного вздоха.

***

Все вокруг покрывала какая-то мутная пленка. Бобби усердно пытался стряхнуть ее, но она никак не поддавалась. С того самого момента, как он, не удержавшись-таки, сбегал на ферму Коллинзов. Еще там он почувствовал это — будто тонкий слой дымчато-белесоватой плесени, шаг за шагом захватывающей все его чувства. А может — мир. Бобби бы согласился на мир — в конце концов, какое право имел тот существовать, когда Дженни, самого доброго и красивого существа, в нем больше не было? Какое право существовать имел сам Бобби? Единственное, чего ему хотелось, — забиться в темный угол и, скрутившись в как можно меньший клубок, тихо и незаметно сдохнуть. Но Гарри сказал: «Пора на охоту». Гарри сказал, что Бобби пойдет тоже. И Бобби пошел. В любом темном углу поселка его бы нашли за пять минут, да и не так уж важно, как и где именно умирать. Так что Бобби пошел — умирать. Вот только смерть, кажется, имела другие планы и по его лохматую душу совсем не торопилась. Видимо, даже смерть не считала его достойным. Не то чтобы это было чем-то новым или неожиданным. Присев на задние лапы, Бобби в очередной раз помотал башкой, пытаясь стряхнуть сизую пелену, укутавшую залитый светом убывающей луны мир, но добился лишь того, что в ушах зазвенело и к горлу подкатила тошнота. Наверное, стоило все же поесть сегодня, хотя бы утром. До того, как… До того. Но кусок в горло не лез, сначала — из-за нервного предчувствия, потом… После увиденного Бобби вообще не был уверен, что сможет есть хоть когда-нибудь. Что хоть когда-нибудь кусок мяса перестанет быть в его глазах тем, что осталось от Дженни. А ведь она была своей. Пусть не из стаи, но из поселка, почти. Из округи, по крайней мере. Своей, как ни крути! Но Дрейк… И Гарри. Гарри, который, как вожак, должен был что-то предпринять. Должен был наказать, а лучше — предотвратить. Так было бы правильно. «Стая всегда защищает своих». Ложь. «Ни один проступок не останется безнаказанным». Ложь. «Никто в стае никогда не ударит другому в спину». Ложь! Все ложь. Все, что твердили ему с младенчества. Просто слова… Взгляд словно сам собой притянулся к темной, почти черной вздыбленной шерсти на спине Дрейка. И пелены никакой больше не было. Внезапно Бобби увидел все кристально ясно. Враги. Вокруг. Везде. Все. А он — слаб. Ему никогда не победить их всех. Ему одному — никогда. Он завороженно проследил за взмахом тяжелого гибкого змеиного хвоста, без видимых усилий сломавшего спину Питу… Еще одному врагу. Который наверняка был с Дрейком… там. Какого бы сорта чудовищами ни были благообразный пастор и его жена, это был без сомнения сильный сорт. Без лишних мыслей Бобби кинулся наперерез Стиву, подобравшемуся опасно близко (и незаметно) к извивающейся в бесконечном смертоносном танце огромной змее, еще днем бывшей женой пастора со смешливыми добрыми глазами. Осознал он свое действие, только когда зубы уже сжались на чужой шее, а рот наполнился металлической сладостью свежей крови. «Стая — это семья…» Всего лишь слова. Пыль. Как и все остальные, когда-либо сказанные ему. Оказалось, что мелкий недоволк, как его любили называть сородичи, очень даже может противостоять настоящим волкам, особенно если в паре с ним будет явно разменявшая не один десяток лет змея-переросток. Выгрызая горло Дрейку, Бобби от всей души улыбался.

***

Весь убогий домишко — скорее деревянная коробка, которую готовили под сарай, да так и не разжились достаточным количеством скота, чтобы использовать по назначению, — невыносимо вонял кровью и мокрой шерстью. Эльза поморщилась и, приподняв подол платья, которое надела после обращения, пошла в спальню, аккуратно переступая через мертвые тела. Платье было дорожное — задерживаться в этой смердящей псиной дыре не стоило. Да и смысла не имело. Взгляд упал на перемятую, подавленную кладку во внутреннем, самом теплом углу, и Эльза поджала губы, старательно подавляя инстинктивный порыв — кинуться вперед, исправить, каким-то невероятным образом вернуть шанс на жизнь тому, что никогда его не имело. На плечо легла большая теплая рука. Повернувшись, Эльза уткнулась лицом в обтянутое привычной черной сутаной плечо. Никто из них не проронил ни слова, да и о чем тут было говорить? Что бы изменили банальные утешения или даже вполне разумное напоминание, что у них просто не может быть потомства? Ни при каких обстоятельствах. В конце концов, что может быть нелепее, чем змея и мангуст — вместе? Как пара. Наверное, только ее инстинктивная тяга к размножению, нет-нет да и дающая о себе знать. Или, может, муж, раз за разом потакающий сумасшедшей жене в ее полубредовых порывах. Больше же всего Эльза была благодарна Филиппу за то, что не стал напоминать, что ее потомство, будь оно жизнеспособным, требовало бы человеческого тела в качестве гнезда и пищи в первые недели своего существования. Чего Филипп, наивный человеколюб и послушный слуга божий, допустить, конечно же, не смог бы. Нет, все же ничего более нелепого, чем их несуразная парочка, в мире не было и быть не могло. Но они были вместе уже не один десяток лет, и желающие посмеяться за это время так и не нашлись. Или не выжили. Гордо выпрямившись, Эльза окинула последним взглядом крохотную комнатушку — и споткнулась о комок бурой шерсти, едва приметно дрожащий на полу слева от окна. Подавив первый порыв — уничтожить, — Эльза выпуталась из объятий мужа и подошла к полумертвому щенку. Худое, явно недокормленное тело с плохо развитой, не по возрасту слабой мускулатурой покрывали многочисленные раны — от зубов и когтей его же сородичей. Теперь Эльза вспомнила странного щенка, в какой-то момент бросившегося на своих. Зачем? Что за дело ему было до заезжих чужаков, тем более другого вида, а точнее даже — видов? Ощутив чье-то присутствие, щенок поднял лохматую голову, с видимым усилием фокусируя взгляд больших карих глаз, и в них Эльза внезапно увидела нечто очень знакомое. Запредельное спокойствие существа, осознавшего свое одиночество. Осознавшего окончательно и бесповоротно, что есть ты — и есть все остальные. И никак иначе. Нет, не было, не на самом деле, и никогда не будет. — Одолжишь какие-нибудь штаны и рубаху щенку? — спросила она, не поворачиваясь, продолжая раздумчиво смотреть на то и дело вздрагивающего мелкой дрожью звереныша. Вещи, конечно, можно было найти в большом доме, попросить или просто зайти и взять — вряд ли хозяева, наверняка видевшие из окон ту часть драки, которая шла во дворе, решились бы отказать тем, кто отбил атаку целой стаи, успешно превратившись из добычи в охотников. Но Эльза не доверяла себе. Не доверяла своей способности вовремя вспомнить, что запершиеся в доме люди — всего лишь люди, бессильные овцы, которым просто нечего было противопоставить хозяйничавшим в поселке волкам. Нет, лучше к ним даже не приближаться. Не то чтобы ей было их жалко, но Филипп расстроился бы, а огорчать мужа Эльза никогда не хотела. Через минуту сзади прозвучали мягкие шаги и прямо в недоумевающую морду щенка полетели простые холщовые штаны и тонкая батистовая рубашка, а на ее плечо снова опустилась теплая ладонь. — Ты же ненавидишь собак, — напомнил Филипп, но в его голосе прозвучало не предостережение или хотя бы сомнение, а лишь привычная беззлобная насмешка. Только кто-нибудь совсем недалекий не понял бы, что он безошибочно разгадал ее мотивы, а точнее, один, главный и никогда не исчезающий, но только сейчас наконец получивший реализацию. Пусть и совсем неожиданную. Пусть даже совершенно неприродную, абсурдную и нелепую. В конце концов, ей к нелепостям было не привыкать, как и самому Филиппу. — Всегда хотела завести домашнее животное, — беззаботно отмахнулась Эльза. — Не совсем то, что я бы думала выберу, но… — Она еще раз всмотрелась в такие знакомые по отражению в зеркале глаза совершенно незнакомого щенка и решительно закончила: — Но некоторые вещи выбирают тебя сами. Ты можешь только принять их или нет. На ее вопросительно приподнятую бровь обратившийся щенок, оказавшийся таким же недокормленным и худосочным подростком, ответил неуверенным, но все же кивком. Что ж, может, ее инстинкты и не были в конце концов такой уж полной и бесполезной нелепостью.