—
5 октября 2021 г., 13:24
— Никита, забери меня, — Аня шумно всхлипывает и разглядывает мокрый асфальт под ногами. Держится крепко за неустойчивую водосточную трубу и покачивается, не в силах оставаться в вертикальном положении.
— Какой, нахуй, Никита? — трубка отвечает неожиданно чужим голосом, Аня отнимает телефон от уха и пялится в экран: «Не брать» светится слишком ярко на фоне ночной улицы. Девушка бубнит себе под нос: «Тебя нахуй, нахуй, нахуй» и сбрасывает, а затем набирает уже верный номер, который вдруг не отвечает, когда оказался нужен.
Зато «Не брать» то и дело мигает новыми непринятыми вызовами и СМС-ками на экране. Аня глаза закатывает и забывает о недавно случившейся истерике, даже подумывает вернуться обратно в бар и допить свою «Голубую лагуну» — чего добру зря пропадать? Драка у дверей, которая так напугала девушку, рассосалась, недавно сцепившиеся в смертном бою уже в обнимку курят одну самокрутку на четверых.
— Говорила мне сестрица: не бухай в неблагополучных районах, — фыркает Аня и прячет порядком надоевший звонками телефон в карман. — Арс в своём репертуаре, — девушка не удерживается от комментария, когда видит напоследок растущее количество пропущенных звонков.
И в этом «в своём репертуаре» слишком много всего: настойчивость Арсения, которой тот завоёвывает сердца и покоряет официанток в ресторанах; желание оставлять последнее слово за собой — не анькино «нахуй», громом прозвучавшее из динамика, а своё детское: «Нет, тебя нахуй!»; желание докопаться до всех подробностей и деталей. Наверняка сидит и волосы на заднице рвёт от того, что услышал какие-то всхлипы, и не понял, из-за чего. Каждую новую сплетню Попов с друзьями всегда старательно обсасывает — хобби у него такое премерзкое.
За столиком Ани ещё пусто, официанты разгребают осколки после потасовки, а девушка спокойно садится и вытягивает ноги. Музыка всё ещё долбит по ушам, но уже не так соблазнительно. Видимо, адреналиновый выброс заставил экстренно протрезветь, и это печально. Никита перезванивает спустя минут сорок, сладко зевает в трубку и получает заслуженную реакцию от уже-бывшей-девушки, которую тот не примчался спасать по первому зову. И какая разница, что на часах давно за два? Не рыцарь — свободен.
Когда на смену «Голубой лагуне» приходит «Лонг Айленд», в Ане просыпается нездоровый азарт и желание выслушать Арсения, пусть спустя долгих два года, в которые ни словом они не обмолвились даже на вечеринках общих друзей. Дождавшись очередного звонка, девушка принимает вызов и готовится к пулемётной очереди вопросов.
— И почему я, имя которого начинается на А, стою в контактах рядом с Никитой? Ты же скажешь, что случайно позвонила, а мой номер просто рядом был, — ухмыляется Арсений самодовольно, девушка кожей чувствует, как обнажается ровный ряд зубов и, возможно, кончик языка скользит по губам.
— Ты у меня записан «не брать», — честно отвечает Аня. Арс фыркает.
— Не убедительно.
— Я и не хотела тебя убеждать. Ты же мне названиваешь уже час.
— Думал, ты умираешь и решила перед смертью попрощаться с лучшим мужчиной в твоей жизни, не мог упустить своего шанса, — самодовольство льётся густой смолой прямо из динамика телефона, Аня криво улыбается одним уголком губ и болтает трубочкой в стакане.
Ей до оскомины надоел бьющийся в голове вопрос, который возникает каждый раз при упоминании Попова: как можно было повестись просто на смазливого мажора? Каждая девица университета мечтала хоть раз прокатиться на его тачке или на члене, Аня же всегда думала, что она «не такая». А у Арсения в списке хобби ещё и ломать «нитакусечек», затаскивая таких в постель. Только на этот раз Аня считает всё-таки себя победительницей: не просто прокатилась, но ещё и состояла в официальных отношениях с влажной мечтой всех особей женского пола — хотя и парни порой велись — экономического от 17 до 70 лет целых три месяца.
— Ты худший из мужчин, — заверяет та и ждёт хотя бы возмущения, но Попов лишь коротко смеётся и, кажется, потягивается: из трубки доносится какое-то мычание и кряхтение. Хотя, зная Арсения, Аня предположила бы, что тот трахает кого-нибудь с телефоном у уха. С него станется.
— Забрать тебя? — просто спрашивает Арс. Девушка смотрит на стекающие со стакана к подстеленной салфетке капли влаги и даже не думает.
— Забери.
Арсений приезжает по названному адресу через полчаса. Не привычно наряженный во всё самое дорогое и блестящее, чтоб любая сорока слюной захлебнулась, а в спортивках и худи. Какой-то растрёпанный, хотя Ане думается, что потрёпанный. Едкие комментарии копятся в горле, но наружу пока не рвутся: обиженный Попов может и на дороге оставить в одиночестве, укатив под визг шин, проходили уже.
Вместо нужного поворота на мост Арс едет прямо, и девушке думать особо не надо, чтоб понять: тащит к себе. Она бы возмутилась, но смешение всех возможных алкогольных напитков в крови шепчет: «Ты поспи всего десять минуточек, потом проснёшься и напомнишь свой адрес». И девушка правда проваливается в дрёму, бьётся лбом о стекло, и Арсений на светофоре выправляет из-под её кожанки капюшон худи, чтоб подложить под бедовую голову. Вздыхает как-то обречённо и крепко цепляется за руль.
Едет и старается вправо даже взглядом не косить, чтоб не путаться в золоте волос и не проваливаться в рефлексию неуместную, непонятную. Ему бы развернуться вот прям сейчас, пока не поздно и съезд ещё виднеется, но он упрямо держит курс домой, чтобы… Чтобы что?
Чтобы дать себе поверить, будто в мире бывают чувства? Проснуться в одной постели и на пару жалких минут забыться? От этой мысли Арсению тошно: из чувств в этом мире остались только алчность и похоть, он насмотрелся всякого, и верить в такие сказки — это верный путь свихнуться к двадцати пяти. А ему уже двадцать три — неохота.
*
Аню не бодрит ни громкое «Подъём» над ухом, ни знакомый яркий свет подъездных ламп. Консьержка девушку называет по имени — смешно, если учитывать, какие толпы девиц ходят мимо едва ли не ежедневно. Сил сопротивляться обстоятельствам как-то нет, так что без слов совсем она расходится с Арсением в коридоре в разные стороны, запирается в ванной и долго стоит под кипяточными струями. Вспоминаются касания Арса — такими же кипяточными. И Ане, и без того разгорячённой водой и алкоголем, рукой бы провести хотя бы до шеи и сжать до хриплого стона. Но возвращаться — плохая примета, а к бывшим — тем более, поэтому она лишь скручивает кран на контрастную ледяную и ёжится. Убеждает себя, что сейчас просто помоется и уедет, и сама же потом смеётся в голос. Аня уже знает, что не уедет. И пусть это всё до тупого неправильно, но она сама запустила необратимый процесс. Арсений ловит прямо в дверях, прижимает лопатками к прохладной стене, но на поцелуи-укусы не срывается. Выжидает, но вырваться не даёт, смотрит внимательно-внимательно. Аня отбрыкивается, ворчит недовольно и говорит, что домой пора — там кошка некормленая и цветы не политые. — Я закажу тебе горшки с автополивом, блядь, автоматическую кормушку твоей Мышке, — хрипло, низко, но не горячо и возбуждающе, а как-то… просяще? Аня отмахивается, поймав за хвост странную мысль, будто Арс хочет, чтобы она осталась. — Опять пытаешься меня купить, — но сказано это совсем без укора, скорее мягко: я помню, каким ты был. — Никогда не пытался, такую, как ты — не купишь, — заявляет Арсений. Так интимно и искренне: интимнее, чем его крепкие руки, упёртые по обе стороны от головы. Аня думает, что Арсений — гранатовое вино. Терпкое, не всем по вкусу. Хочется после первого глотка отставить в сторону бокал на тонкой ножке и не искать в послевкусии сладкие нотки. Но просыпается азарт, любопытство, желание разгадать: как пазл на тысячу частей. Чтоб понять, какая картинка будет в итоге, чтоб узнать, почему сомелье так любят гранатовое вино. С чего израильтяне взяли, что запретным плодом было не яблоко, а гранат. Почему к губам Арсения новыми глотками хочется припадать и пробовать. А Попов, несмотря на то, какие маски примеряет — самый благородный сорт. Пусть и запретный до дрожи в коленях. — Ты худший из мужчин, — бессильно выдыхает Аня. — Помню, — в тон вторит Арсений и целует. Притягивает и вжимается всем телом: ещё немного давления, и они оба врастут в эту стену. Поцелуй пока не углубляет, мажет губами по губам, но Ане мало, нещадно мало, и она требовательно проникает языком в рот. Руки Арсения сразу везде: путаются в пшеничных волосах, лезут под футболку, щипают за соски прямо через бельё — дорвался. Дыхание частое-частое, лихорадочное почти, как и румянец, размазанный по скулам. В этом всём какое-то спасение и одновременно самоубийство. Сумасбродное, необдуманное, шаг с крыши многоэтажки. Вопреки стереотипам, в голове не крутится ни одной мысли: только нетерпеливые вздохи звучат будто через колонки и отлетают упругим мячиком от черепушки. Аня не церемонится, опускает руки вниз и сжимает задницу: Арс сдавленно ахает и выразительно толкается бёдрами, заставляя почувствовать стояк через одежду. Оторвавшись от губ Ани, Арсений блядски ухмыляется и целует шею: помнит, сука, помнит, что это запрещённый приём. Аня стонет практически не стесняясь, цепляется за плечи и опускает ладони к предплечьям, но Арс выпутывается и захватывает запястья. Держит их крепко над головой у девушки, и ей от этой пробивной страсти скулить хочется. Она и скулит в общем-то, ощущая горячий влажный язык на ключицах и груди. Попов изворачивается невозможно, и хоть где-то эта врождённая гибкость помогает. Ласки раззадоривают и отключают мозг одним негромким щелчком. Вырвавшись из своеобразных наручников, без всякой грации и вывертов Аня опускается на колени совсем неизящно, тут же кладёт ладонь на член парня и хищно ухмыляется. Арсений жмурится несколько секунд, но затем вновь распахивает глаза и ловит взглядом каждое движение. Не может решить, чего хочется больше: видеть всё или не видеть ничего совсем. Через шершавую ткань спортивок касания языка не чувствуются почти, но выглядят так порнушно, что Арсу этого достаточно (почти). Аня не церемонится, резко сдёргивает штаны с бельём и обхватывает головку губами, сразу берёт какую-то запредельную глубину, а двигается при этом плавно и тягуче; Арсению не остаётся ничего, кроме беспомощных стонов. Его рука автоматически ложится на затылок девушке, та не сопротивляется даже и позволяет Попову двигаться. Он отстраняется резко, с громким выдохом и совершенно шальным взглядом. Аня ухмыляется и совершенно не эротично утирает тыльной стороной ладони губы, но Арсению плевать — он тянет Аню на себя и целует так глубоко и влажно, что сносит крышу. Будто трахает уже сейчас одним языком, Аню ведёт, и опоры никакой. Арсений фантастически — именно это слово приходит девушке в голову — красивый с закрытыми глазами, девичьи пушистые ресницы отбрасывают замысловатую тень, а зацелованные до припухлости и красноты губы приоткрыты, и Аня хочет этот момент сфотографировать глазами, записать на плёнку. Какой угодно секс до — до этого момента — кажется низкопробным домашним порно, а Арс — неебически красивый профессиональный актёр в декорациях дорогущей студии. Раздевает, ногой приоткрывая дверь в ванную, лёгким движением усаживает на стиральную машину и входит одним упругим толчком. Касается пальцами совсем легко в противовес грубым движениям бёдер, и контрасты вырывают дрожь и хрипы. В горле у Арсения совсем пересыхает, он постанывает сипло и едва не давится воздухом, чувствуя, как Аня крепко сжимает его плечи и протяжно стонет на одной ноте. Кажется, бормочет что-то сбивчиво, смотрит доверчиво и возбуждённо, но смазано, как на бракованной плёнке, и Арс ускоряет темп. Размениваться на плавный текучий мёд неторопливых ласк некогда, ни к чему, просто невыносимо. Мышцы под гладкой бархатистой кожей перекатываются плавно, Аня водит пальцами по плечам и цепляется взглядом за очаровательные родинки. Крепкое желание смешивается с оглушающей нежностью, и от такого коктейля Арсения неиронично потряхивает. Ему хочется сказать что-то, может, даже попросить остаться — впервые искренне просить о важном, но изо рта рвётся только скулёж. Пружина напряжения внутри сжимается, а воздуха просить о чём-либо нет, и Аня старается лишь ловить ритм и покачивать бёдрами навстречу. Фейерверк обострившихся чувств накатывает взрывной волной, и Арс слизывает с губ каждый стон так жадно и хищно, будто только этого ждал. Неритмично двигается, целует вопреки темпу и движениям мягко, чмокает по очереди верхнюю и нижнюю губу, приоткрывает глаза и искренне любуется прилипшими к вискам волосами, расфокусированным взглядом и искусанными губами. Аня думает, что это протяжное беспомощное мычание, когда Арс кончает, можно было бы записать на диктофон и установить вместо рингтона — может, тогда его можно было бы переименовать в телефоне и просить звонить почаще. Терпкость гранатового вина поцелуев заставляет возвращаться к губам снова и снова: даже тогда, когда дыхание восстановлено, и поцелуи кажутся какими-то неуместными. Отчего-то оторваться не выходит, с каждым новым глотком хочется изучать дальше и ещё глубже. Арсений продолжает измываться над и без того замученной девушкой: ласкает языком жадно, вылизывает до несдержанных стонов и беспомощного взгляда сверху, когда Аня умолять уже не может. Да и никогда не могла, не умела — гордости в той чуть больше, чем дурости. За остаток ночи Попова хватает ещё на парочку заходов, в которые страсть сменяется размеренной лаской, и в каждой попытке вновь зацеловать припухшие губы абсолютно иррациональное желание не дать ночи закончиться. Шторы сомкнуты так же плотно, как веки спящей Ани, и Арс думает только об одном — может, на этот раз рассвет всё-таки не наступит. Но рассвет приходит — кроваво-красный и тревожный — забирает из минималистично обставленной светлой квартиры даже остатки запаха Ани. Арсению думается, что ненавидеть себя ещё больше не получится, но умудряется как-то. Смотрит на телефон и борется со скребущим под рёбрами желанием сначала набрать, а потом заблокировать ко всем чертям, лишь бы больше никаких случайных звонков не повторялось.
