Проприоце́пция

За странности отвечал Хосок. Он гладил себя по рукам и животу, когда спал; трогал еду губами, чтобы проверить её температуру, и говорил много забавных нелогичных вещей в хаотичном порядке. Это всегда делало ему ауру и строило его личную харизму, перекраивая человека в глазах других в солнечный луч. Он светился изнутри, не стесняясь рассказать или проявить свои странности на глазах миллионов людей, потому что в этом был весь он. Милый, добрый, весёлый и жизнерадостный Хосок, который не держал лишнего в голове и отдавался жизни настолько, насколько он хотел и мог. Чонгук никогда не жалел, что был другим. Интровертным мальчиком с Пусана, не сующим свой пухлый подростковый нос туда, куда совать его не просили. Он был более закрыт, сдержан, холоден, если поставить их с Хосоком в одну линию и досконально изучить. Сам по себе он, конечно, был мил, мягок и молод, точно едва раскрытый бутон какого-нибудь весеннего цветка. Чонгук как-то сразу понял, что будь он как Хосок, то это сотрёт личность, которую он, насколько смог, уже вырастил. В сфере, куда они юнцами пришли, из двух идентичных людей выберут одного. Вероятность Чонгуку в свои годы остаться в компании — крайне мала; не то, что Хосоку, у которого за плечами на тот момент уже был рюкзачок опыта. За странности отвечал Хосок. Но странности были у всех людей. И Чонгук, к его сожалению, ничем от людей не отличался.

☪

Впервые это случилось после месяца стажировки. После вступления и понимания процесса предстоящего им, как будущим айдолам, ужаса, у них наконец выдалось несколько — буквально — часов отдыха. Компания отсеяла всех, кто был неугоден, и они остались всемером. Их утвердили официально, закрепили за ними роли будущих звёзд, подписали контракты на стажировку, которые теперь значили одно — это всё всерьёз. Не детские шутки, не кривляния и не развлечения. Это теперь работа, на которую тратишь силы и за которую получаешь деньги. Речь не шла о серьезных заработках: и без того маленький лейбл их кормил и одевал, накачивая знаниями совершенно различного рода: от этики общения до танцевальной практики, движения бёдер в которой шли вразрез с некоторыми нравственными нормами. Их перерыв был не заложен в расписании, но всё-таки состоялся из-за внезапно пропавшего света во всём районе. Чонгук считал, что это судьба: им нужны были эти часы. Все очень резко стали включаться в новые дела и задачи, что эмоционально вылетели из колеи, и на нервном уровне напряглись, окоченев до простых кивков головы вместо доброжелательного обмена любезностями по утрам. В голове шумело желание выспаться в полной тишине, без шума техники и прочего, но Чонгук был остановлен на половине пути в комнату. Все решили посидеть в гостиной и поболтать. Было по-настоящему неправильно то, что даже успев совместно помыться в местной бане, они знали друг о друге не так много. Ребята были коллегами, но и командой они были тоже. Они, для начала, раскидали подушки по дивану и полу для уюта, взяли немного снеков с кухни, а после уже расселись и завели беседу. Чонгук, в свои малые годы, будучи таким, каким он был тогда, разговаривал мало, односложно и тихо. Он замечал перемещения остальных к нему поближе, когда что-то вещал, и неконтролируемо этому смущался: они хотят слушать и понимать его, готовы вникнуть в те вещи, что он говорит, даже если он — самый младший в группе. Он расцветал внутри, но чуть сковывался снаружи, сутуля плечи и упирая в пол взгляд. Впервые это случилось здесь. Его лучшим другом в этом месте был Тэхён. Он был в разы непринуждённее, чем Чонгук, и занимал второе место в топе тактильных людей их группы. Первым был Чимин, но это, конечно же, другая история. Они играли с ним в действительно детские игры, бегали по всем комнатам, громко смеясь и крича, чем веселили и умиляли одногруппников. Чонгук всегда держался поближе к Тэхёну на занятиях по вокалу и танцам, на общих приёмах пищи и даже их кровати стояли рядом. Чонгук думал, что это — связь с Тэхёном — его слабое место, которое стоит укрепить и перебороть, но всё равно продолжал первым отзываться на любую просьбу младшего хёна и был в первом ряду желающих его выслушать. Тэхён, казалось, был менее взволнован их дружбой. Было что-то простое и не имеющее веса в его действиях; он совершал их вполсилы. Не мелькал разочарованием в глазах, если слышал отказ; переключался на других участников, если Чонгук не был заинтересован (хотя всячески показывал обратное) в его рассказах; уходил с тренировок раньше, если уставал, когда Чонгук до последнего отрабатывал хореографию. Эти вещи случались, но Тэхён в любом случае всегда выбирал Чонгука в конечном счёте. Что бы это ни значило. Разговоры раскрывали для Чонгука этих людей всё больше. Намджун, оказывается, любил музеи, Чимин — готовить, Юнги получил пару лет назад травму и бросил баскетбол. У всех была своя история за плечами, что делало их живее и реальнее. Чонгук был рад, что не ушёл спать, а вместо этого вместе с другими приоткрыл сердце, завязав на семи руках длинные невидимые ленточки. Разговоры начинали стихать, кто-то предложил включить телевизор на фон. А после его шум стал казаться громче, чем голоса. Засмотревшись в экран, Чонгук отвёл плечо назад, чтобы размять тело от ссутуленной позы. Он не ожидал, что Тэхён, сидевший рядом, решит прижаться к нему ближе, опустить голову на плечо. Его мягкие волосы нежно пощекотали шею. Пришлось аккуратно, будто не для Тэхёна, а для собственного удобства, раскрыть позу: развести плечи, выпрямить спину. Ощущалась правильной эта тяжесть его головы. И едва Чонгук обвыкся с новым ощущением — через бедро перевесили ногу. Теперь волосы защекотали щёки, чужое плечо приникло к груди, согнутый локоть упёрся в живот. Не сдержав чувств, Чонгук громко и сипло выдохнул. Тэхён похлопал его по мышце плеча, будто понимал, что делает. Как минимум сорок процентов веса старшего приходилось на его тело. Необходимость двигаться, идти спать или пить — пропали. Стало в разы спокойнее, теплее. Чонгук искренне хотел поблагодарить Тэхёна, но не знал, как правильно описать причину. В голову приходили всякие глупости. «Спасибо, что на меня прилёг»? Колени Тэхёна привлекательно выглядывали из-под шорт. Чонгук развёл ноги шире, чтобы чужое бедро не соскальзывало, и притворился, что не видит, как пристально Хосок смотрит на них. Это было впервые так близко. Чонгук не особо понимал, о чём дальше велись беседы, спрашивали о чём-то ли его самого. Тэхён тихо перебирал его пальцы, и он уснул, откинув на спинку дивана голову.

☪

Тэхён становится другим. Со временем. Чонгук не успевает забывать запах его тела, грубость кончиков пальцев, длину ногтей. Старший постоянно в зоне досягаемости, оплетает его своим телом, точно лиана. Это не надоедает, не мешает — наоборот. Но постоянно выводит из равновесия. Тэхён тянет его руки к своему телу: заставляет держать на бедре во время просмотра фильмов, удерживает на своей талии, когда они куда-то идут, с особым желанием просит носить его на руках. Точно ребёнок, протягивает вперёд ладони, сжимая и разжимая пальцы, раскрывает широко глаза и дует губы, пока Чонгук не подойдёт и не ухватит под бёдра, чтобы поднять. В своей голове Чонгук что-то ощущает. Какие-то неправильные сдвиги. Нормальный человек не будет медленно вышагивать со своим коллегой на руках, чтобы подольше его подержать. Не начнёт поближе садиться, чтобы на него закинули ноги и руки, прижав к дивану, полу или стене. Чонгук не нормальный. Нормальный человек не будет наслаждаться невозможностью двигаться; ограничением используемого пространства. Чонгук ненормальный. Намджун истерически говорит, что им пора прекращать тренировку; что в здании запотели зеркала, что с деревянного покрытия сходит лак от подошв их кед, что кислород кончился в танцевальном зале, и они скоро все задохнутся. Все и правда тяжело дышат, даже Хосок, который велит продолжать. Чонгук боится перестать ходить из стороны в сторону между прогонами: ощущение, что если он остановится — его ноги вспомнят о возможном состоянии покоя и отключатся. — Домой, — командует Хосок, как только глохнет музыка. Вместо этого группа тяжело падает на пол, на маты, коврики, у кого как получается. Сердце подступает к горлу, стоит Чонгуку упасть спиной на мат. Он знает, что это неправильно, так резко расслабляться, что это плохо для сердца и мышц, но думает об этом в последнюю очередь. За окнами темно, уже поздно; до становления трейни в это время он обычно уже спал. На мгновение вокруг только белый шум. Дыхание остальных настолько громкое, что его становится не слышно. Оно становится частью шума комнаты для практик. Чонгук скорее чувствует, чем слышит, что Тэхён к нему подползает. Старший забирается на десять сантиметров высоты мата, а после к груди Чонгука приникает его голова. Нет сил пригладить уставшего хёна, положить на волосы руку. Он знает, что вряд ли так — носом вниз — Тэхён чувствует удовлетворение от их положения: они потные и грязные, и Чонгук точно знает, что его футболка влажная на груди. Но даже так Тэхён оплетает его руками, жмётся ближе и не уходит. Чонгуку так хорошо. Он откидывает голову назад, тело приятно слабеет, неожиданно клонит в сон. Порой Чонгуку кажется, что его ментальная связь с Тэхёном и породила эту любовь к прикосновениям. Будто они стали близки, и Чонгук вдруг открыл в себе тактильную свою часть. Он ведь не обжимается с тем же Чимином, только с Тэхёном. Только Тэхён может просить его носить на руках, закидывать конечности, свободно лежать камнем сверху, не боясь раздавить. — Тэхён-а, он и так сейчас коньки отбросит, оставь макнэ в покое, — задушенно ворчит Намджун. — Раздавишь же. Чонгук улыбается. Кажется, будто приятнее этого чувства ничего нет.

☪

Тренировок становится меньше: наконец находится их мера. Их расписание начинает учитывать потребность в отдыхе ментальном и физическом. Они начинают проводить концерты, получать больше любви. Полоса жизни становится белой, без единого пятнышка. Они получают вещи, которые хотят. Так у Чонгука появляется последний плэйстейшн и возможность играть в него всю ночь. Это то, чем они все могут заниматься. Джин был тем, кто начал марафоны игр среди них и затащил в этот омут даже Намджуна, который предпочитал книги чему угодно, но не смог сопротивляться восторженным крикам хёна из гостиной. На них собрались все, и таким образом дружно провели ночь, меняясь джойстиками и впечатлениями. Чонгуку нравилось играть с Чимином и Тэхёном в овервотч. Хёны эту игру почему-то особо не жаловали, но Чонгук не расстраивался, что они не играли в неё всем скопом. Было и так хорошо. В разгар одной из ночей, когда на утро никуда не было нужно, они с Тэхёном закрылись в комнате с едой и приставкой, и это было действительно весело. Чонгук любил отключаться от работы, впадать в детство и небольшое безумие. Проснуться потом в середине дня было ожидаемым. Чонгук медленно начинал слышать посторонний шум за стенами, постепенно ощущать пальцы рук и ног. Грудь сковывало странное приятное чувство, будто воздуха, чтобы надышаться, стало необходимо меньше. Было тепло, спокойно. Небольшое сопение лилось в шею, не щекоча, но согревая. Чонгук нахмурил глаза, их даже не открыв, и поглубже вдохнул. Запахи свежести, мяты и порошка окутали нос, и Чонгук приклонил голову, чтобы спрятать в чужих вихрастых волосах. Тэхён лежал на его груди, оплетал руками одеяло вокруг них двоих, и на каждом вздохе давил на грудную клетку Чонгука всё сильнее. Это было непривычно. Они давно не спали вместе так. Их последний опыт был ограничен односпальными кроватями, сдвинутыми в отеле в одну: боялись упасть, а в итоге до друг друга даже не дотянулись. В груди затрещало, будто бы заклокотало. Чонгук уверен, у кошачьих подобное эквивалентно мурлыканью. Руки Чонгука безопасно лежали по сторонам, ноги были чуть согнутыми вверх, зато Тэхён прижался сокровеннее необходимого. Руками трогал талию, жался животом к боковой линии пресса, и коленом прижал резинку спортивных штанов на дальней от себя косточке, оттянув ткань немного вниз. Это было близко. Тепло, уютно, очень приятно и близко. Сложно было определить действия: лежать бездвижно, чтобы не потерять волшебство момента; или насладиться им и обнять Тэхёна в ответ. От сомнений делалось первое, но страшно хотелось второе. Чонгук повёл носом по чужим волосам, и в секунду стало понятно, что Тэхён проснулся. Чонгук ощутил трепет его ресниц кожей и замер в ожидании. — Привет, — Чонгук почувствовал, как чужое сердце мягко задёргало чужую грудь изнутри. Собственное сразу же сравнялось в скором ритме. Тэхён согнул руки, видимо, решая подняться, и Чонгук не сдержал себя. — Тэ, — младший согнул ноги, отчего колени Тэхёна разъехались в стороны, и тот вновь упал вниз на его грудь. Чонгук нелепо обнял парня, завернув в два слоя больших рук. — Ещё чуть-чуть. Паника охладила спину по́том, и он сжал губы в линию, испугавшись сказанных слов. Мысли бегали от самобичевания и обидных обзывательств до фантомной боли в носу от чужого крепкого кулака. Чонгук так хотел, чтобы хён остался; хотел продлить это чувство, которое мало понимал. Даже горло сжалось. На его счастье, хён, кажется, был слишком добр к нему. Слишком мягок, чтобы отказать в том, чего не хотел делать. Чонгуку стало стыдно, когда старший громко выдохнул и нашёл удобное положение на его груди снова. Макнэ пообещал себе, что больше не будет использовать своё положение младшего и доброту этого хёна. И когда Тэхён пролез пальцами в его вихри спутанных волос, чтобы оставить руку там, будто желая приласкать — отрубился, хотя каким-то образом успел найти ладонями рельефные лопатки, мягкие и теплые. Свободные безрукавки Тэхёна выглядели на нем всё лучше и лучше в глазах Чонгука. Тэхён был идеальным, подходящим стопроцентно Чонгуку человеком о чём бы ни шла речь. Прекрасным. Как и его вес.

☪

Тэхён делает невероятную вещь в его день рождения. Он дарит тяжёлое одеяло для сна. В первую ночь под ним Чонгук спит как убитый, просыпается бодрее обычного, и не перестаёт улыбаться, думая, почему-то, о Тэхёне, а не об одеяле. Это маленькое наблюдение его не пугает. Тэхён его отличный лучший друг, который откуда-то всегда знает, что ему нужно. Без единого промаха. Чонгук старается делать в ответ то же самое. Настолько, насколько он может. Прихватывает с собой в тур любимый дрессрум Тэхёна, маленькую подушку с Татой, если Тэхён забудет свою, и, конечно, гель для умывания, маркой которого пользуется Тэхён. Он всегда оставляет свой дома и скулит, что в отелях такого никогда нет. В отелях, в принципе: только мыло. Они отлично проживают первый концертный день, вымученные до состояния амёб, но довольные и публикой и собой. Казалось бы, идеальный фундамент для сна. Чонгук переправляет кровать дважды. Он меняет расположение подушек, не зная в какую сторону лечь головой, добавляет Тату, которая в итоге никому не понадобилась, обновляет запах комнаты ароматом свежести и кондиционера. Ничего не происходит. Спина и мышцы ног будто зудят в нежелании засыпать. Чонгук уже опечаленно вздыхает в потолок, кривя от досады брови. В комнату пробивается свет. Откуда-то из коридора. Много шагов липнут к паркету, а потом из прохода выглядывает Тэхён с подушкой в руках. Скорее, не выглядывает, а выплывает, не останавливаясь даже перед большой кроватью Чонгука. — Ты не можешь спать без моего одеяла. — уверенно говорит старший, отодвигая Тату, заменяя подушкой, которую принёс, — я знаю, к хорошему быстро привыкаешь. Хорошо, что я никогда не забываю о тебе. Малыш Гук. Тон старшего ироничный, смешливый, но шлейфовая нота — доброта. Под конец своих слов он забирается под одеяло и закидывает голые ноги на бёдра Чонгука, перебрасывает руку, точно удочку, через его грудь. Зуд сходит с мурашками по коже, глаза сразу же наполняются песком. Даже всё лицо будто клонит в сон. Наверное, это от жара покрасневших щёк. — Да, хён, — Чонгук не отказывает себе в том, чтобы сказать правду, будто часть шутки, и сталкивается с Тэхёном головами, соединяя локоны волос в одно. — Мне с тобой очень повезло. Улыбка лезет на лицо, и он не имеет желания хоть как-то её остановить. Она звучит уже в последних его словах. Тэхён снова вплетает в его волосы руку, как часто стал делать с тех пор. С такого положения, сбоку, получается как-то иначе, чем всегда. Тэхён будто обнимает рукой его голову полностью. Внутренняя часть плеча касается щёки, волос, само плечо трогает другую сторону у виска. Тепло. Чонгук слышит запах Тэхёна, запах его кожи, спрея для тела, запах его одежды. Это невероятно. Хочется больше. Когда с этой мыслью Чонгук передвигает ноги, как ему казалось, незаметно, в сторону Тэхёна, как бы подкладывая их под него, происходит странное. Тэхён напрягается всем телом и… Заползает наверх. Прямо поверх его тела. Тычется носом в ухо, соединяет грудные клетки, неловко двигается чуть выше, чтобы не смутить друг друга касаниями бёдер и не только, хотя это само по себе уже успело Чонгука смутить, но это мало сейчас чего значит. Ноги колются друг об друга жёсткими волосами, но такие приятные и тёплые к коже. Вес Тэхёна больше, чем то одеяло. Он успокаивает, сбивает дурные мысли. Делает сон правильным. Делает что-то в Чонгуке полным. Он разражается мурашками. — Так хорошо? — осторожно шепчет Тэхён и проводит ладонями по чужим рукам от плеча к локтям, чувствуя поднятые мурашками волосы. Рваный вздох Чонгука, который собирается с мыслями, видимо, говорит ему больше, чем любые слова. Так и есть. Тэхён управляет руками макнэ, повелевая себя обнять, и громко сглатывает слюну. — Чу́дно. Спи.

☪

Стоит им ночевать в разных номерах отеля — случается беда. Отель никак их не ограничивает, стаффу глубоко наплевать на их местонахождение вне рабочего времени. И проблемы почти нет. Проблема — они сами. Сами себе огромная беда. Тэхён разваливается на мягком ковре своей комнаты, когда заканчивает разбирать купленые днём вещи. Они всё ещё раскиданы вокруг него на полу, так не хочется собирать. Он глубоко вздыхает, мучаясь тем, почему просто не ляжет спать, оставив всё на завтрашний день или, если оборзеть, до прихода стаффа, который бы собрал всё за него. Телефон где-то с дивана шепчет любимые песни, по комнате разбрасывая эхо. А всё равно что-то не так. Взгляд падает на светлую дверь с лежащей около картой-ключом. Лежащей прямо на полу. У Чонгука в номере вечер фауны. Телевизионный канал в духе «Планеты животных» рассказывает о колибри и их жизненном укладе. Чонгука всегда завлекало такое: разношёрстная информация, которая никоим образом ему не пригодится в жизни, но очень интересно послушать. Когда экранное время колибри заканчивается, а на экране появляется пустыня, в дверь стучат. — Привет, можно? — Тэхён выглядит потрёпанным. Очень уставший. Такой огромный для своих коротких шорт и футболки оверсайз коричневого цвета. Чонгук пропускает его внутрь номера без слов. Они располагаются полулёжа на большом диване, упираясь глазами в львиные бои за главенство прайда. Картинка такая сочно жёлтая из-за пустынных равнин, львиных грив, непонятных далёких скал на фоне пейзажа. И номер вокруг лиловый; странно даже, что не бежевый и не жёлтый, в тон львиного шоу. Лениво Тэхён скатывается вниз по спинке дивана, прокатывается по голове Чонгука, его плечам, и остаётся на животе, который как-то оказался горизонтально. Под ухом что-то перекатывается, шуршит. — Не ел? — ноги Чонгука вытягиваются вперёд, расслабляясь, Тэхён на них засматривается. — Недавно ел. Перевариваю, — поясняет младший. Тэхёна подбрасывает движением мышц при говорении. Накатывает сон. Тэхён неожиданно теряется в этом, мысли звучат громче телевизора. Вот он вспоминает вчерашний день, вот слова Намджуна о неубранных вещах в общежитии, вот Чимин зовёт его в торговый центр, и глаза часто моргают: из дрёмы в реальность и наоборот. Шевелюра хёна робко треплется по ночной рубашке, дополняя синий атлас кофейными змейками. Чонгук тянет в стороны руки, разминает шею. Неудобно. Методом старшего он прокатывается вниз на подлокотник дивана, мечтательно мягкий и удобный для его головы. Неожиданная боль в лопатках утихает, скованность растворяется. Тэхён подстраивается под его положение. — Почему мы продолжаем делать это? — негромко спрашивает Чонгук. Он не может оторвать взгляда ото лба старшего, хотя виден он ему лишь по касательной. Можно рассмотреть и концы длинных ресниц, и шевеление бровей. Симпатично. — Что делать? Чонгук неощутимо дёргает плечами, не зная формулировки своей фразы, неуверенный в том, можно произносить слова из головы, или лучше не стоит. Он замолкает, размеренно качая хёна дыханием. Тэхён долго залипает в телевизор, катая мысли в голове. Разжёвывая их, перебирая, как раскиданные вещи где-то там, в номере; складывая и определяя каждой своё место. Чонгук уже там на продолжение разговора и не надеется, сам же не смог. Подтягиваясь вверх, старший инерцией закорячивает чужие колени вверх, располагается между них. Чонгук удивляется лицом и прижимает руки к груди, будто лапки. Маленький зайчик; разве что рот не приоткрыл, чтобы явить два передних зуба. Тэхён не ждёт особо, но в секунды ловит эти образы для себя. В руках он лёгкий, гибкий; Чонгук мостится, когда Тэхён большой ладонью пролезает под поясницу и тянет его наверх, на себя. Из груди бабочки выбивают вздох. Чонгук млеет от крепкой руки, которая поднимает не только его поясницу, но и всего его. Дыхание перехватывает. Они сталкиваются так скоро, что Чонгук прикрывает глаза и суёт навстречу губы даже не думая о смысле. Шея под напряжением полна жил, ве́нок и тепла, тонкой мягкой кожи. Ладони ложатся на неё, крупную, и обнимают, ласково пытаясь задушить, но на деле только цепляясь для баланса. От земли же оторвали. Поцелуи полные, мягкие и вкусные, губы Тэхёна можно описать так же, и Чонгук тянется за ними, уже скучая, стоит только оторваться. Их глаза находят друг друга. И помещение кажется светлее, чем до этого. А целовались будто в кромешной темноте, на ощупь касаясь пальцами. — Отпустишь? — тушуется младший, закусив нижнюю губу. Тэхён смаргивает бурю, укладывая Чонгука вниз, размещая ладонь теперь под его шеей. Ключевой момент — не отпуская из рук. Ему трогательно улыбаются в ответ, уже без вопросов призывая остаться на груди спать.

☪

У Тэхёна в комнате Чонгука своё место. Где-то поверх Чонгука самого. Чем дальше движется время, тем чаще они проводят часы так, развалившись где-то на диване или мате, в студии или холле, просто отдыхая или даже находясь во сне. Это становится комфортным, становится привычным и в какой-то степени необходимым. Чонгук начинает остро чувствовать нужду, когда обнаруживает, что ворочался всю ночь, вместо того, чтобы скомпоновать положение головы с удобством Тэхёна, который прячет нос в его шее, налегая сверху. Тэхён всегда где-то поблизости. Они сближаются так сильно, что перестают стесняться друг в друге бытовых мелочей, которые смущали раньше. Обсуждения переходят все рамки смысла, вплоть до обсуждения других параллелей реальности. Делиться семейными обстоятельствами становится привычным, нужным; оба знают, что эмоции уйдут, а понимание останется, придёт от слушателя. Их внимательность друг к другу с каждым днём растёт. Их губы каждый день всё чаще касаются. Душа Чонгука начинает опасно трепыхаться с Тэхёном рядом, будто крылья бабочки, пойманной в банку. Это непривычное чувство, новое. Схожее с мандражом, который они все испытывают за кулисами, надевая костюмы и звуковое оборудование; схожее, но всё равно иное. Тэхён своими бабочками на шее обычно не делает вещи проще. Этот момент никогда не обговаривается между ними конкретно, только образно. Они оказываются где-то, проходят минуты — они переплетены. Либо ногами, либо частью веса (например, голова на плечо), либо полностью укомплектованы. Неловкие от этого моменты случались, но никогда не было ощущения, что они копятся. Чтобы переполнить чашу и порвать ниточку. Нет, они просто есть и вылетают из головы за ненадобностью. Неловкость уже имеет какие-то размытые границы для них. Тэхён чуток к ароматам. Чуть меньше, чем Чонгук, но больше, чем другие. Чонгук же иногда еле волочит ногами в комнату, не имея представлений о ванне, душе, свежем воздухе и прочих развлечениях. Практики, бывает, выжимают все соки буквально. Особенно, когда к тому стремишься. Выработать всю энергию, устать, извести последние силы в конце дня. Час назад закончился день в компании. Именно рабочая его часть. Чонгук лежит в своей комнате, где-то рядом бормочет телевизор. Мысли плавно сходятся к тому, чтобы так и уснуть: не умывшись, не помывшись, не почистив зубы, ничего. Просто прикрыть глаза и отпустить мышечное напряжение. Он проваливается в дрёму, рассуждая о том, как же поступить. Глаза открываются по мере того, как в комнате что-то меняется. Он замечает, что расслабляются глаза от потери света. Лампа погасла. Запах комнаты меняется — дрессрум. К телу приникает другое — Тэхён оглаживает его волосы, его грудь, аккуратно опускается вниз, точно зная положение, в котором будет обоим удобно. Чонгук ловит его в объятия, прижимая к себе, что Тэхён пугается, не поймав момент чужого пробуждения. — Ты врун, что ли? — шепчет. — Притворился спящим, чтобы я отнёс тебя в кровать? — Ты бы всё равно этого не сделал, — Чонгук пробирается пальцами к лопаткам, их растирая. — Я мог бы, — упирается Тэхён. Он раздвигает носом место между шеей и плечом, пролезая туда, чтобы спрятаться. — Ты пахнешь. — Ого, — безэмоционально соглашается Чонгук. Он не комментирует продолжающиеся попытки хёна всё равно залезть вплотную к коже носом, которые не останавливает ни плохой запах, ни футболка с узким горлом. — Я бы лучше отнёс тебя в душ. После молчания Чонгука проходит несколько минут, чтобы Тэхён наконец удобно устроился. Он дышит отчего-то громко — кажется, заболел — и оплетает руками слишком нежно. Нет безразличия в том, как расслабленные руки согнуты в последних фалангах пальцев, чтобы именно держать мальчишку под собой, а не безвольно свисать кистями к земле. — Ты говоришь, что воняет, а лезешь, — всё-таки комментирует Чонгук. — Тут хорошо. — Тэхён фыркает на обвинение. — Можно не идти, получается? — он вытягивает ноги, в доказательство, что расслабляется только больше. Всё тело дрожит, пока он потягивается, и рука придерживает хёна, чтобы не упал. — Нет, конечно! — макнэ достается пяткой по щиколотке за показуху, и тот нарочито грустно вздыхает, с характерным причитанием. Тэхён поднимает голову, чтобы посмотреть в его бесстыдные глаза. — Но никто не запрещает идти тебе туда не одному. Чонгук тоже смотрит в чужие глаза. Там стыда даже меньше, чем в его. Возникает ступор от выражения чужого лица, такого серьезного и абсолютно играющего одновременно. Сразу вспоминается, как родители дурят детей бабайками, чтобы те легли раньше спать. — Мама в детстве… — Так и говорила: «Не бери с собой всяких дядек в душ?» — воспринимает по-своему Тэхён. Чонгук ему подыгрывает. — Она говорила, что если Ким Тэхён будет ломиться к тебе в ванную — ни за что его не впускай. И когда Тэхён берёт Чонгука на руки, поднимая с дивана, тесно прижимая к себе за талию и поддерживая под бедра другой рукой… они улыбаются друг другу в губы. Улыбаются о том, что заимели что-то ближе поцелуев и лежачих мероприятий. Что-то наподобие сло́ва, объединяющего их в одно.

☪

Ранний утренний завтрак перед выездом. Дорога относительно короткая, поэтому ехать предстоит на машине, но около трёх-четырех часов. Все сонные. Хосок такой опухший, что даже жалко на него смотреть. Будто не спал трое суток, хотя лёг вчера раньше всех. Тэхён приносит ему из холодильника патчи для глаз и проводит рукой по волосам, как-то более-менее их укладывая. Сам он садится за стол с другой от него стороны. Стол в общежитии прямоугольный, большой и серый. Как бы странно это не звучало, но это важно. Цвет не бесит по утрам. Именно поэтому здесь они завтракают. Заботливый стафф заранее заказал им еду, и самые ответственные — Джин и Намджун — уже встретили курьера и организовали завтрак. Стоило фольге быть выброшенной в мусор — еда запахла на всю кухню, гостеприимно встречая проснувшихся ребят. Так тихо, темно вокруг. Свет жёлтый, но даже он слепит. Чонгук передвигается мышечной памятью, скрывая голову капюшоном толстовки, которую накинул с утра, хотя даже не понял откуда взял. Он садится в удобное пригретое место, готовый в ту же секунду заснуть. Тэхён приобнимает его за талию рукой, наклоняя к себе, и щекочет волосами шею. Их тела идеально сочетаются: колени Тэхёна мясистые, под такими же бедрами Чонгука — сидеть мягко; плечи хоть и широкие у обоих, но совпадают идеально полуповоротом; руки знают своё место. Острый нос царапает шею кончиком, и Чонгук совсем теряется в чужом запахе, облипая все рельефы тела Тэхёна собой, как мокрая тряпка бы легла на неровный камень. Кусочки пазла, а как иначе. Атмосфера двух рушится, стоит Тэхёну вспомнить, что они за общим столом. Почему Чонгук вдруг… сделал это — вопрос. Он становится всё нежнее и чувственнее с тех пор, как это началось; и вот уже настала такая степень, что первым делом с утра пораньше — к нему в объятия. Джин выглядит иначе напротив них двоих. Он единственный застыл, будто увидел что-то ужасное, а не непривычное, как тот же Намджун. Тэхён очень пугается такой реакции; внутренним чувством гонимый, приглаживает голову макнэ к своей шее, чтобы спрятать и защитить. — Нет-нет, — Джин дёрганно машет палочками перед собой, — просто офигел. Я не имею в виду ничего… Тэхён испуганно кивает. — Давайте активнее завтракать, — торопит Намджун, рассеивая пристальное внимание. — За десять минут до выезда позвонит Сунми. Тэхён благодарит Чимина за чашку кофе. — Чонгук-а, кофе, — тормошит хён. Чонгук кивает, нашаривает грудь Тэхёна ладонью для опоры, а второй рукой трёт глаза, чтобы потом найти свою чашку и начать завтрак. Они собираются в последние десять минут, как уже привыкли за долгое время. Не нужно ни краситься, ни собираться особо. Одеться комфортно, пахнуть вкусно. Всё остальное сделают стилисты так или иначе, как ни собирайся утром. В дороге они всё равно спят. Находят друг в друге подушки и опору, кучкуются, точно пингвины. Разделяющие подлокотники дорогих машин убираются внутрь сидений, чтобы освободить друг к другу путь. Чонгук забрал к себе на колено ногу Тэхёна, на плечо — голову, ко второму плечу прислонился Юнги, на которого макнэ в ответ и сам прилёг. Точно стайка переплетённых сном слепых котят. Рука Чонгука непривычно сжимает чужую, открывая переплетённые пальцы для себя с другой стороны. Их доставляют быстрее, чем они думали это будет. По плану у них развлекательное шоу. Им выбирают удобные, но красивые наряды, добавляют лицам свежесть и краски, интересно укладывают волосы; а после назначают паузу в полчаса до начала шоу. В здании немерено павильонов. Также море комнат, уголков, зон. В какой-то зоне отдыха, по дороге к месту съёмки их шоу, Тэхён находит хороший диван и отсутствие кучи людей. К нему присоединяется Чонгук, вновь занимая место на коленях: они смотрят ленту инстаграмм с процессом приготовления еды. — Тебе нравится, да? — вдруг Тэхён бодает Чонгука головой. — Смотрю, значит нравится… — как-то неуверенно бормочет, листая видео, — А что? — Я про это, — хлопает по коленям Чонгука, обозначая их позу. — А, ну… — Чонгук ёрзает, заранее давая утвердительный ответ поиском ещё более удобного положения и отсутствием резкого отрицания, — это странно. — говорит. — Я сам такое люблю и есть какое-то ощущение, что тебе это тоже нужно. Мне нравятся эти… штуки. — Ощущение тяжести… Ноши? — Тэхён блокирует телефон и поворачивает младшего чуть больше к себе. — Я даже термина не знаю для такого. Мне всегда было интересно. — Я сам не знаю, — признается Чонгук. Он не решается трогать лицо Тэхёна в макияже и прическу под фиксирующими средствами, и потому кладёт руку на шею, показывая свои нежные чувства. — Можно мне узнать, что ты думаешь об этом хотя бы? — за окном непогода, какой-то ветер, дождик, серовато. — Твои ощущения или, может, история? Как… Стоит ли мне что-то делать, о чём стесняешься попросить? — Я не стесняюсь, — Тэхён смиряет его неверящим взглядом, и Чонгук закатывает глаза. — Как вообще сформулировать? — риторически спрашивает. Они меньше минуты молчат, прежде, чем Чонгук начинает обрисовывать. — Я понял, что это прикольно, когда ты подарил мне то одеяло. — делает паузу, — причём понял задним числом. Ты даришь мне одеяло — я понимаю, что мне всегда нравилось это чувство. Придавленности что ли. — Тэхён кивает, поддерживая бормотания младшего. — Кажется, будто ты становишься меньше. Меньше нужно дышать, меньше двигаться, чувство зажима этого. Как… — он тушуется, хотя осуждения Тэхёна не боится. Скорее просто стесняется. — удушье. Только в физическом плане. Именно мышечное. И потом это ощущение, когда всё заканчивается, будто после массажа. Я не знаю, насколько ты понимаешь меня. — Ты на моих коленях определенно мне нравишься. — замечает Тэхён с хитрой улыбкой. — Хорошо. Может тогда поменяемся, сладость? Чонгук пропускает обращение мимо ушей, чтобы не спугнуть милое произвище и не дать ему какое-нибудь шутливое начало. — Нет, всё хорошо. — Чонгук портит все старания визажистов одним движением — коротким поцелуем в губы. Они соприкасаются носами после, когда Чонгук шепчет ему в лицо свои честные слова, и это самая сладкая вещь в жизни Тэхёна: — мне, на самом деле, тоже очень нравится так. Их находят прямо на месте преступления: в моментах нежности, на красивом кожаном диване в зоне отдыха именитой съёмочной площадки, испортившими макияж губ, и счастливыми. В фиксировании этой действительно нежной и робкой картины лишними оказываются несколько человек, помимо группы. Они выкатывают глаза, почти начиная тыкать пальцем и громко удивляться. Но Хосок берёт проблему на себя, берёт ответственность, закрывая парочку своими телом и аурой, и с улыбкой объясняет: — Чонгук просто всегда мечтал здесь побывать. Даже в этот, — он запинается, жуя слова вопросительной интонацией, — пят- седьмой раз. Каждый раз — как первый, и он так сильно волнуется! Тэхён единственный может слушать его нытьё, честно, и вот так вот всегда и случается. Всегда даём время хёну успокоить младшенького. — он искусственно смеётся, уводя всех своей речевой жестикуляцией в сторону. И Чонгук хихикает Тэхёну в лицо, Чимин поёт наборы букв, рисуя руками сердечко вокруг них, Юнги делает фото парочки на свой телефон, а Намджун чешет лоб, забыв о всех макияжах и съёмках. Голос Хосока скрывается за дверями, и, наверное, им всем давно пора хотя бы придти на площадку. Джин об этом громко сообщает. Странными были все, но Хосок за странности… отвечал.