Зелёный змий, бергерская сарделька и первая шпага

      Кормили в Багерлее просто, но сытно. Хуже, чем в доме монсеньора, но лучше, чем в Лаик или в Надоре. Дик не без удовольствия отобедал гречневой кашей с говядиной и грибами в сливочном соусе. Белое вино здесь оказалось неимоверно кислой гадостью, но это он разбаловался после кагетских и кэналлийских. Пить эту было решительно невозможно. Дик застучал по окошку камеры.       — Чего вам, сударь? — грубовато спросил охранник. В другой день Дик бы точно сравнил стражника с навозным жуком на мусорной куче и вскинулся бы, но…       Во-первых, стражник был трезв. Во-вторых, он Дика охранял. Этих причин хватало, чтобы проникнуться если не великой любовью, то симпатией.       — А можно мне компота со смородиной?       Он очень постарался, чтобы голос звучал уверенно, но получилось все равно жалко и просяще, словно он был не герцогом, а наказанным за непослушание ребенком, которого сослали в склеп или на чердак. Стражник тут же отбросил суровый вид и расплылся в улыбке:       — Это вы вино пить не можете?       Дик кивнул. От мучительного чувства унижения хотелось провалиться в Закат.       — Нет у нас компота. Вино, конечно, здесь паршивое, ваша светлость, но на том солнцепёке, что за стенами, самое оно. Вы поставьте бутылку нишу в стене, там всегда холодно, и через пару часов пейте.       Благодарить олларских псов не полагалось, но отец всегда говорил, что надо помнить имена тех, кто тебе служит, и уметь говорить "спасибо" простым людям. Пока советы отца работали лучше, чем все поучения и нахлобучки матушки.       И все же Дику пришлось переступать через что-то очень сильное в себе, чтобы растянуть губы в подобие улыбки и сказать такое простое:       — Спасибо.       Он собирался уже закрыть окошко, как стражник посмотрел по сторонам и вытащил из-за пазухи благоухающий пирожок:       — Ох и влипли вы, ваша светлость. Вам велели передать.       — Сам знаю, — ответил Дик и разломил пирожок, — вот тебе половина за труды.       Пирожок оказался с кисло-сладкой гранатовой начинкой. Такие в Олларии пекла только Кончита. Как всегда, гранат одновременно и вязал язык, и баловал сладостью.       Дик сидел в Багерлее уже три дня. Точнее сказать — здесь он не сдержал улыбки — сюда он сам сдался под праведное негодование Хуана.       — Дор Рикардо, вы с ума сошли?! Бросьте эту глупость, подумаешь, ерунда какая, да чего только в семье не бывает!       Но Дик сдался городской страже и ничуть об этом не пожалел.       За толстыми стенами Багерлее он впервые за полтора года почувствовал себя в безопасности. Для всего остального мира он будто умер, и это было хорошо. Никто не рвался перетянуть его на свою сторону и городить тыщу вёдер умученных арестантов. Вдобавок, здесь была неплохая библиотека. Исторические хроники Дидериха он уже прочитал…       В коридоре послышались знакомые шаги. Дик сжал кулаки и сглотнул.       — Где герцог Окделл?       — В камере, что выходит на Занху. Десять шагов до конца.       Лязгнул засов. Дик встал с кресла.       То, что он очутился здесь — не повод забывать о манерах.       — Здравствуй, Дикон.       На пороге его камеры стоял возмутительно бодрый и надушенный капитан королевской стражи Лионель Савиньяк. Дик поклонился ему.       Старший брат Арно был человеком рассудительным, а кроме того, Дик его уважал. Отец говорил: «И на неправедной стороне есть честные люди, как и нашей — подлецы. Оказывай уважение первым и презирай вторых, они союзника ударят в спину, продадут друга и убьют брата».       Лионель Савиньяк поклонился в ответ и заговорил доброжелательно и полушутливо, будто не мог взять в толк, что Дик Окделл забыл в тюремной камере.       — Для узника ты слишком хорошо выглядишь.       — Я выспался, эр Лионель. Как… как монсеньор?       Лионель Савиньяк привычно возвел очи горе.       — Мается головой и кошки с две помнит. Ты его хорошо приложил.       Брат Арно вроде говорил с веселой насмешкой, мол, только такой дури от тебя, Ричард, да твоего эра и следовало ожидать, но глаза его оставались черны и холодны.       Лионель Савиньяк будто играл роль.       — Я не нарочно, то есть, я не хотел…       Лионель Савиньяк поднял руку, велев ему молчать, сел в кресло, попросил налить вина, а после долго отплевывался:       — Ну и дрянь же это бергерское! Эй, кто-нибудь, принесите «Девичьи слёзы»! У вас герцог сидит, а не барон из Бергмарк!       — Так нету «Слёз»!       — Так найдите! Леворукий, запомни, Дикон, интендантов положено вешать каждые полгода.       — Почему? — не понял Дик. Отец, наоборот, говорил, что хороший снабженец, способный посреди ничего, в прямом смысле, из могильной жижи и веток достать фураж для лошадей, оружие, обмундирование и еду для людей, стоит дороже парочки великих полководцев. Лионель Савиньяк дёрнул ворот черно-белого мундира и ответил с непередаваемой интонацией:       — Воруют. Все.       — Совсем все?       — Ричард, это армия! Армейские деньги — лакомый кусочек. В армии воруют все. А те, кто не воруют — просто достаточно умны, чтобы не попасться и не пойти на виселицу. К слову, за что ты сдался?       — За нарушение присяги, — привычно и терпеливо ответил Дик. — Я поднял руку на монсеньора и предал себя в руки правосудия.       — Это все знают. Но мне нужно знать правду. Вся Оллария гудит и стоит на ушах. Одни говорят, что тебя повесят, а другие — четвертуют. Знаешь, что по этому поводу думаю я?       Дик пожал плечами. Принесли вино, фрукты и какое-то благоухающее приправами блюдо. Три перемены блюд!       — Вот это я понимаю, обед. Давай-ка поедим. О, запечённая форель! Да мой повар так хорошо не готовит!       И хотя еда была превосходной, а вино напоминало ароматный воздух, у Дика кусок в горло не лез. Перед старшим братом Арно он чувствовал себя беззащитным, как труп на уроке анатомии. Он мысленно приготовился к тому, что его будут потрошить, и точно - Лионель Савиньяк вновь изобразил дружелюбие и сказал:       — Знаешь, что я думаю? Ты гораздо умнее, чем показываешь. Ты порывист, вспыльчив, находишь приключения на свою задницу, но никогда, никогда не переходил черту, где кончается глупость и начинается самоубийство.       — Вы ошибаетесь. Я очень глуп.       — Не прибедняйся. Я читал записи Арамоны. Он был изрядная свинья, но факты излагал верно. Из этих фактов у меня сложилось впечатление о тебе, Дикон, как о человеке осторожном. Ты очень тихо вел себя в загоне, не поддавался, когда на тебя давили, ни с кем не поссорился… и использовал тех, кто сильнее тебя, как биту. Жерара Шабли, моего брата, Росио… весьма ценное качество для опального герцога. После Лаик твое поведение изменилось, ты будто поглупел… но ведь ты, на самом деле, проверял границы Росио на зуб? И ты очень не хочешь, чтобы тебя втянули в драку придворных партий? Умно. Очень умно создать себе репутацию медведя и дурня, способного загубить любое дело. А теперь скажи мне, какая, Леворукий побери, сила заставила тебя поднять руку на Росио? Да, попасть в Багерлее после ночи Святой Октавии — тоже очень умно. Хорошая игра на опережение, пока тебя не разыграли, как фигуру на доске. Ты неплохой тактик.       Дик слушал весь этот панегирик и морщился от досады. Люди вечно считали его умнее, чем он есть.       — Зачем вам это? — спросил он мрачно.       — Считай, что меня это забавляет. Я и впрямь не могу разрешить эту загадку. Что за выгоду ты получил, сдавшись в Багерлее?! Пока ты лишь поставил на карту свою жизнь. В случае проигрыша лишишься головы, а выигрыш сомнителен… Я в замешательстве. Поэтому и спрашиваю напрямую.       Брат Арно, как никогда, походил на Леворукого. Откровенничать лично с ним Дик не собирался, но… Савиньяк был шансом выпутаться из этой нелепой истории без больших потерь. Не лучше ли дать ему, что он хочет? Четверть часа позора — и все, но стыдно-то как…       — Хорошо, — ответил Дик, поколебавшись для вида, — но это должно остаться между нами.       Черные глаза предвкушающе сверкнули.       — Слово дворянина. Слово офицера.       Дик вздохнул и начал рассказывать.       — Эр Лионель, вы будете смеяться. На самом деле, во всем виновато пьянство и, как говорят, у нас в Надоре — Зелёный Змий.       — Зелёный?       — Зеленее не бывает. А приходит он со свитой закатных кошек и белочек…       *       Ричард Окделл был простоватым. Ричарда Окделла считали простоватым. Одна беда, люди то и дело путали его прямодушие, бесхитростность с ленью и глупостью, а Дик не понимал — зачем городить три тыщи лиг многоходовой чепухи, когда можно прийти и попросить напрямую?       В Лаик, глядя на брызгающего слюной Свина, Дик понял, что людям намного дороже не решенная задача, а пляски вокруг своего положения и власти. Но Арамона был жаден и глуп, а ещё этот человек не обладал ни каплей достоинства и хотел выслужиться перед Дораком. Связываться с ним неизбежно означало нарваться на обвинения в государственной измене. Дик терпел, стиснув зубы.       Своей цели — закончить Лаик — он добился, и даже почти не огорчился, когда Дорак приказал отправить его домой. Если бы не крыса. Если бы не понимание, что теперь его никто не защитит.       Предложение герцога Алвы свалилось на его раскалывающуюся голову, как гром посреди ясного неба. Убийцу отца надлежало проклясть и послать к кошкам, но Дик велел своей гордости заткнуться. Служба у Алвы давала ему и его сестрам возможности. Он твердо собирался выплатить долг благодарности и уже после разбираться с кровной местью и обетом, данным на могиле отца. Только герцогу Алве его служба была нужна не больше прошлогоднего снега.       Это злило, и вот тогда Дик получил второй урок.       Так случилось, что ему досталась способность чувствовать правду и видеть ложь. Говорили, что дар этот — наследие Лита Судии. Вряд ли Орлиноокому и Хранителю Клятв понравился бы такой потомок. Понимать, что нежная, похожая на гиацинт Катари врёт, как дышит и играет в людей, что эр Август искусно мешает правду и ложь, оказалось на редкость болезненно. Тогда-то Дик и посчитал, чего могут стоить ему и его семье эти игры в куколки, именуемые политикой. Тогда-то он и принялся чудить, вызывая гнев матушки и неудовольствие эра Августа.       Третий урок он получил перед Саграннской войной: всякая, даже самая гнусная ложь состоит хотя бы на четверть из перевранной правды. В те дни перед уходом армии он метался по городу, выполняя сто тысяч поручений. Так случилось, что он вернулся домой поздно, услышал пение и, как в прошлый раз, пошел на голос.       Ох, лучше бы он этого не видел. У монсеньора был гость, судя по фамильным чертам и гербовым цветам — один из племянников Дорака. Дик собрался было убраться, но тут Алва закончил петь, подошёл к креслу гостя и поцеловал его так, что не осталось никаких сомнений: здесь эр Август не солгал.       — Твои губы лучше вина. Да и ласки тоже.       — Не стыдно перевирать Книгу Ожидания?       — С чего? Я не пускаю слюней на отроков и послушников. Они годятся лишь для того, чтобы ими пользоваться, но с ними всегда столько мороки…        Дик очень тихо прокрался в свою комнату, ни разу ничего не сшибив. Его колотило от ужаса и стыда.       Одно дело сплетни о Джастина Придде и иное — увиденное собственными глазами. Дика рвало на части от брезгливости к чужому распутству и жалости к брату Валентина, которому пришлось платить собой за чужие желания. Ещё в тот вечер он понял всю бездну своей зависимости от Ворона, но сказал себе, что по меркам столицы та ещё глупая деревенщина, хоть и великий герцог. И вдобавок… вдобавок, им три года жить под одной крышей. Алва может делать, что хочет, лишь бы рук не распускал.       Руки он распустил на Дарамском поле, но там суровейший из моралистов не нашел бы, к чему придраться: подумаешь, эр взлохматил волосы оруженосцу, да и кто бы не ободрил мальчишку в решительный миг?       Следующий раз случился в день покупки несчастного Бьянко. Дик неплохо ездил, но ему не только помогли спешиться, но и поддержали чуть дольше положенного.       — Юноша, да вы меня скоро перерастёте.       Такое внимание, такое влезание под кожу раздражало. Дик резко отстранился:       — Монсеньора это обижает?       Алва расхохотался, запрокинув голову так, чтобы выгодно подчеркнуть красивую шею.       — На природу не обижаются, юноша. Ваш отец, знаете, ли, был весьма крупнокалиберным господином.       И снова принялся ерошить Дику волосы.       — Ну, не дуйтесь! Прекрасные эрэа не собаки, на кости бросаются лишь с голодухи!       Тогда-то Дик и дал ему отпор в первый раз.       — Так ведь я и не кость. Всего хорошего, монсеньор.       В Надор Дик убрался почти с удовольствием. Дома ему, само собой, попыталась проесть плешь матушка, но Дик давно выучился не обращать на нее внимания. Дни он проводил с Айрис и девочками, и все было хорошо, пока не притащился Наль и не растрезвонил всему свету правду о том, откуда взялся Бьянко. Дику было стыдно за смерть линарца до сих пор. Айрис навоображала себе невесть что, а он…       Монсеньор говорил, что ему нужна ещё одна лошадь. И вообще, белый — цвет победителей.       Монсеньор говорил, что хорошо объезженный верховой жеребец будет отличным подарком сестре. Ричард, вы ума лишились? Послушайте, я не обеднею, а наградные деньги лучше положить в банк под процент. Послушайте умного человека, так многие делают.       И Дик послушался, но тогда, стоя на коленях в замковой часовне, он спросил себя: не был ли белый линарец, не был ли несчастный Бьянко попыткой… о, поставить его, герцога Окделла, на одну ступень с женщиной?       Мысль эта претила до тошноты. Заглянув в себя, Дик понял, что боится. Боится того, что его поставят на одну доску с прекрасной Марианной, что его унизят, что его и без того зависимое положение станет ещё хуже. Дика передёрнуло от отвращения.       Он точно не хотел быть ни женой, ни женщиной. Вдобавок он, добрый эсператист, не хотел ронять себя в глазах Создателя. Здесь он признался себе, что плохой верующий. Мученик или страстотерпец радовался бы испытанию, которое позволило бы ему доказать любовь и преданность Создателю, но Дик видел лишь множество неприятностей. Святые мучились быстро, их агония продолжалась самое большее, семь суток. Но ещё два года жить под одной крышей с человеком, у которого над твоей судьбой считай, абсолютная власть… да проще повеситься самому!       — Святой Алан, — Дик покрепче сжал челюсти, — помоги и вразуми, я….       Церковно-приходская книга, в которой отец Маттео старательно записывал имена рождённых и упокоенных в Надоре, рухнула с возвышения. Дик подошёл к книге. Она раскрылась точно на дате смерти святого Алана и его первом отпевании, что произошло лишь почти через сорок лет после смерти.       Герцогиню Женевьев в Надоре не любили. Матушка рисовала ее мученицей и страдалицей, но Дик слушал, что говорила старая Нэн и остальные. Герцогиня Женевьев всю жизнь искала, об кого бы обвиться, и легко приняла и то, что ее мужа казнили, и то, что ее старшего сына взяли в заложники, и что ее младшего сына убили по приказу Гвидо Ларака. Согласно показаниям слуг и пажей, на маленького Эдварда Окделла упал щит, но лишь дурак мог поверить этой версии. Герцогиня Женевьев исправно рожала захватчику детей и сделала все, чтобы навесить на старшего сына мельничные жернова вины. Она в любом случае оставалась женой и матерью господина Надора. Разумеется, она обвиняла во всех несчастьях первого мужа, который остался верен своему королю и не прогнулся под узурпатора. Ричард нашел в библиотеке ее записки, изрядно поеденные мышами, и повелительно-понукающую переписку со старшим и нелюбимым сыном.       Это тоже стало ему уроком. Урок первый: ради своей выгоды и удобства люди с лёгкостью предадут тех, кому клялись в любви и верности, а самых пострадавших назначат виноватыми. Урок второй: на мертвеца всегда проще свалить свою вину, а достоинство… какое уж достоинство, когда человек хочет вкусно есть и мягко спать?       Так что Дик смотрел на церковно-приходскую книгу и думал, что ему хочет сказать уважаемый предок.       — Святой Алан, я ведь не понимаю намеков.       По часовне гулял сквозняк. Дик уехал из Надора, так ничего и не поняв. Он обещал Айрис забрать ее, но куда забрать? Девушке нужна дуэнья, нужен дом, не селить же ее с холостяком!       В таких невеселых размышлениях он и доехал до Олларии, а дальше его затянуло в круговерть из диспута Оноре и Авнира, октавианские празднества и бойню.       Выходя к беснующейся толпе, Дик верил, что прощается с жизнью, но монсеньор вернулся и, пусть с пинками, но прекратил резню. Уже за то, что единоверцев перестали резать, как овец, Дик был ему навечно благодарен.       Ну как, навечно. Сначала до попойки, после которой он не помнил, откуда на шее взялся вот такой синяк, а затем и до безобразной сцены с «лучшими яблоками Талига». Будь на месте Алвы другой дворянин, Дик бы его прирезал, а тело утопил в нужнике. Смотреть на то, что творилось в будуаре, было стыдно и отвратительно.       Дик думал, что дальше падать некуда, но сцена в аббатстве святой Октавии заставила его хотеть провалиться в самую глубокую пропасть.       Катарина Ариго одновременно лгала и говорила правду, вернее, всеми силами пыталась убедить и себя, и весь мир, что эр Ричарда разложил её на столе и ей же набил брюхо. Как она рвала шарфики и ломала веточки, как пила из лейки, умело играя истерику и отчаяние! Дик понял, что крохи сочувствия и уважения к этой женщине тают в нем, как снег поздней весной.       Шаг за шагом его подталкивали к предательству. К эшафоту, говоря точнее, к тому, чтобы он сам себя вышвырнул из жизни.       Если бы он мог… если бы он мог, он оставил бы герцогский титул Налю, а сам сбежал бы на вершину неприступной горы, подальше от людей.       Но девочки, но Айрис, разве они заслужили такого безответственного брата?       Разве заслужил Надор настолько плохого господина?       В полнейшем раздрае Дик пришел домой.       Едва он вошёл, как сразу понял: что-то не так.       Горничная Росита, что убиралась в его комнате, захлопал в ладоши, запела, закружилась на месте, и сказав «Ola, dor Ricardo» воткнула ему в волосы пунцовую розу.       — Это что такое!       Дик собирался спросить грозно, он-то себе никаких вольностей с прислугой не позволял, но Росита разулыбалась и попыталась растянуть ему щеки.       — Какой вы бука, дор Рикардо! А ведь сегодня праздник молодого вина! Все должны пить, радоваться и целоваться, а вы хмурый, будто любимую бабушку схоронили! Но я вас развеселю!       Как-то само собой получилось, что Росита с ее алыми губами, с ее грудью и низким корсажем оказалась совсем близко.       — Я тебе развеселю, — загрохотала Кончита, — совесть поимей, бесстыдница!       — Ну, тетя!       — Вон!       Дик предпочел сбежать к себе. Лучше бы он пошел пьянствовать в «Солнце Кагеты».       Пока он шел, ему не встретилось ни одного трезвого человека. Даже юные пажи — и те захмелели и принялись изображать бакранских козлов.       — Меееееее!!!!       — Беееееее!!!!       Они бы точно столкнулись лбами, но Дик их растащил и развел по углам.       — Да что сегодня за день такой!       — Зелёного Змия, юноша, — прозвучал сзади раскатистый баритон. — Вижу, вы один в моем доме трезвый. Непорядок. Та-ак… это кто же из наших барышень короновал вас королевой любви и красоты?       Алва вытащил из его волос розу, и вот это стало последней каплей.       — Я не королева!       Никогда в жизни Дик так не вопил. Алва поморщился.       — Юноша, что вы орёте, можно подумать, вас насилуют. Или вы что, слишком трепетно к себе относитесь?       Дик вспомнил рассказ Катари и чуть не пожелал Ворону увидеть ее в хмельном забытьи. Тот только фыркнул.       — Знаете что, у вас до отвращения кислое лицо. Теперь понятно, отчего в последний год в моем доме все так быстро портится, удивительно, что кэналлийское ещё не превратилось в уксус! Вот что, вам срочно надо выпить молодой «Крови» за мое здоровье!       Не сопротивляющегося Дика утащили в кабинет, где ему пришлось разливать вино. Алва блестел глазами, требовал себе ещё и ещё, и Дик подумал, что ни до какой обещанной дуэли не доживёт, а сопьется. Когда он наполнил кубки третий раз, Алва настроил гитару.       — О ветрах далёких я уже вам пел. Но сегодня не время для страданий. Юноша, вас же учили петь?       — Немного.       Дик не мог понять, куда ворон клонит, а тому, вероятно, в голову пришла новая великолепная шутка.       — Так спойте. Самую похабную песенку родной земли. Обещаю, я не буду смеяться. Наоборот, подыграю вам       Дик так рассердился, что перестал плыть, а сразу протрезвел. От праведного негодования он хотел спеть что-то высокое и героическое, например, как прекрасная Жюстина не покорилась коварному соблазнителю, а после зарезала его, но без женского голоса он бы эту песню не вывез. И про эра Мэлфорла, которого веселая лито пыталась затащить в кусты, а тот орал, что он добрый эсператист и вообще, любит своего господина. Нет. Надо действовать иначе.       Должно быть, сам Леворукий подкинул в хмельную дикову голову песенку надорских служанок, которых допекли королевские солдаты.       — На две трети и в ми-мажоре.       Алва кивнул. Дик прокашлялся и запел.       — Государев солдат, обернись, не робей,       Покорился весь Надор воле твоей,       Чем ты можешь себя и Талиг ублажать,       Но послушай меня — и не трогай вепря…       Секрет состоят в том, чтобы, удерживая до крайности серьезное лицо петь неприличнейшие куплеты о всех обитателях надорских лесов, повторяя, что не надо тянуть грязные лапы к вепрю, у него копыта, бычья упертость, клыки, как кинжалы, и привычка ходить в лобовую. Пока Дик пел, лицо Алвы вытягивалось, вытягивалось, а затем он расхохотался и захлопал ладонью по бедру. Одетому, между прочим, в кожаные штаны!       — Разрубленный змей! Вы в своем Надоре извращенцы!       — Почему?!       — Потому что ваши баллады заунывны, как мычание ваших волынок, а те, которые не унылы, обычно сводятся к тому, что она любит его, а он — великую Талигойю!       Стерпеть такое оскорбление было нельзя и Дик ответил елейным голосом:       — Лучше любить великую Талигойю, которой нет, чем говорить о любви к Талигу, который пилишь и воруешь!       По счастью, Алва был слишком благодушен и пьян, и не сообразил, как Дик подставился.       — Ричард, ваша рыцарская верность и целомудрие нелепы. Запомните: родина — это дорогая куртизанка, а куртизанка в жизни мужчины должна знать свое место. Но вы ещё так молоды и так глупы!       «Интересно, — подумал совсем пьяный Дик, — если я завалю монсеньора, поимею его на столе, как он Катари, а потом скажу, что он — самая дорогая куртизанка во всем Талиге, меня быстро убьют?»       Это говорил прадед Раймонд Окделл, известный горячей головой, задиристостью и привычкой спать на обе стороны кровати. Ладно, прадедушка Раймонд, в конце концов, был порядочным человеком: вовремя остепенился и хранил верность и законной жене, и постоянному любовнику. Умер, правда, в сорок с небольшим, получив копьём в глаз, так на его похоронах рыдала половина Надора и Эпинэ. Великую Талигойю, он, разумеется, любил больше всех, но вы не путайте законный брак и насквозь куртуазное чувство!       «Зачем иметь на столе, — это заговорил уже Джеральд Окделл, — правнук, сделай так, чтобы это за тобой бегали. Ты герцог, а не девственница из плутовского романчика».       Допился! С ним уже предки заговорили.       Алва о чем-то спросил. Дик не ответил и выпил ещё кубок. И стало ему хорошо: напряжение, жившее в нем последние полтора года, наконец, отпустило.       — Пьёте? Это правильно. Кэналлийское молодое изумительно прочищает мозги и развязывает язык. Вот ответьте-ка мне Ричард, отчего вы меня так боитесь?       — Я не боюсь! — ответил Дик задиристо.       Он боялся той власти, которая была у Алвы, как у эра и опекуна, но самого Алву…       Лицо Ворона исказила до крайности неприятная усмешка.       — Боитесь. И ненавидите. Правильно делаете. Вздумай вы меня возлюбить, я бы сказал, что у сына Эгмонта меньше достоинства, чем у нищего, слуги и куртизанки. Но вот вам мой урок: того, кто боится, хочется бить ногами и сломать как, куклу. Ничего другого трусы не заслуживают.       Это было обидно, это было оскорбительно, и Дик с трудом заставил себя проглотить эти слова, как горькую пилюлю. Проглотил же он речь о бездарностях и лентяях в день рождения Катарины?       Он не стал оправдываться, а задал встречный вопрос:       — Одного отца для ненависти недостаточно?       — Вполне. Но ваша ненависть другая. Вы очень хотите на место того, кто берёт, верно, Ричард? И страшно завидуете тем, кто делает, что хочет и ничего им за это не бывает. Ответственность — такие кандалы…       — А чувство долга, — отбрил Дик, — якорные цепи.       — Не цитируйте при мне Дидериха, он ужасен! Вот что, «Черную» мы попробовали, а теперь время «Змеиной крови». Она как никто раскрывает человеческое нутро. Не боитесь, Ричард?       — Н-нчуть!       Прежняя расслабленность сменилась чувством, что ему дали по голове. В ушах шумело, руки не слушались. Алва улыбался ещё ярче.       — Ваш страх, Ричард, всего лишь задавленная ярость. В вас очень много злости, но вы так привыкли быть жертвой… а что, если я… вытащу вашу злость наружу? Вы будете кричать и плакать, или, наконец, поведет себя как мужчина?       Все произошло слишком быстро. Вот Алва сидел в своем кресле, вот он шагнул, наклонился к Дику и… поцеловал его.       Это было мерзко, и что хуже, невыносимо и отвратительно.       Дик попробовал отшатнуться, но лишь вжался в кресло плотнее.       Что… что во всей этой мерзости находили гайифцы?!       — Аааа, так герцог Окделл овца и девчонка…       Это-то и стало последней каплей. Остатками рассудка Дик понял, что происходит и с неожиданной силой оттолкнул Алву от себя.       — Хватит! Я не хочу!       — Мне все равно.        Все это… на самом деле все это было следствием того, что Алва наговорил в будуаре королевы. Значит, эр Август был прав. Значит, Алва просто любит унижать других мужчин.       Дик вскочил со своего кресла, и вот здесь-то и выяснилось все коварство молодого вина. Его шатало, ноги путались.       И все же он сумел шагнуть назад, к двери.       — Куда это вы?       Алва оскалился совсем как полковник Штросс. Дик понял, что если не сбежит, то произойдет страшное. Со всех сил он рванулся к двери… и улетел в другой конец комнаты. К столу.       А точнее, на стол, где стояли ещё не открытые бутылки.       Спине стало очень больно.       — Так вы этого боялись? Ричард, вы безнадежны. Что, все ещё страшно?       Алва нависал над ним. Несмотря на связную речь, он тоже был мертвецки пьян. Рывком он наклонился, и несчастного дикова уха коснулись шепот и зловонное дыхание:       — Зря боялись. Я не насильник. И глупые мальчишки меня…       Это Дика и доконало. Не думая, он ощупью нашарил бутылку вина, рванулся и что есть силы приложил Алву по голове.       Вино по цвету ничем не отличалось от брызнувшей крови. Выражение лица Алвы сменилось со скучающего на донельзя удивлённое и даже просветлённо-ласковое.       — Эмильенна, ты?       Медленно-медленно Алва сполз на пол, а Дика прямо на том же столе скрутил приступ удушья столь острый, что он чуть не умер на месте. Лёгкие выкручивало наизнанку, он долго, мучительно кашлял, захлебываясь воздухом, острым как иголки. Никто ему не помог. Слуги Алвы были слишком хорошо вышколены.       Наконец, приступ кончился, а вместе с ним и чувство опьянения. Поняв, что натворил, Дик испытал жгучее искушение прокопать кинжалом подземный ход в Закат.       Что он натворил?! Убил брата короля и второго наследника престола, что само по себе государственное преступление. Поднял руку на своего эра и опекуна, у которого, согласно Кодексу Франциска, прав на него чуть ли не больше, чем у родного отца. Но что ещё хуже — опальный герцог Надора вероломно забил бутылкой кэналлийского соберано — единственного человека, который за него поручился. Выходит, он в самом деле неблагодарная свинья, и не дождется он справедливого суда, кэналлийцы Алвы успеют раньше.       Это конец. Проще повеситься самому.       В полном отчаянии Дик хихикнул. И чуть не подскочил на столе, услышав нежное и пьяное:       — Тебе весело? Мне тоже.       Шатаясь, Алва поднялся с пола. Улыбался он так мягко, словно вместо Дика видел кого-то другого.       — Юстин, ты уверен, что хочешь здесь? На столе довольно жёстко, а в седле весь день трястись не мне.       — Я не Юстин! — возразил ничего не понимающий Дик и попытался уползти с этого проклятого стола. После приступа тело слушалось отвратительно.       Несмотря на кровь по лбу и вискам, лицо Алвы светилось счастьем.       Он вновь наклонился над Диком и почти пропел:       — Правда? Не вижу разницы. Иди ко мне.       Расстегнул ремень на штанах, одним движением спустив исподнее, и на свет божий показалось ВОТ ЭТО.       По охвату и длине вторая шпага Алвы, да ещё в полной боевой готовности, больше всего напоминала не то осадное бревно, не то очень толстую бергерскую сардельку. Дик разом пожалел и Катари, которой приходилось иметь с этим ужасом дело, и Эмильенну, и Юстина… то есть Джастина Придда, и ту бакранскую вдову!       Когда с него самого попытались стянуть штаны, Дик пихнулся, но слишком вяло. Сил все ещё не было.       Алва принял это за утонченное кокетство, наклонился и попытался языком залезть ему в рот. Дика чуть не вырвало от отвращения, а уж когда ему положили руку на промежность…       — Ну, хватит изображать недотрогу, ты не девица, в подоле не принесё…       От этого вся кровь бросилась Дику в голову, он оттолкнул Алву и завопил на весь дом:       — На помощь, на помощь! Эр Рокэ сошел с ума! Хуан!       Дику бы сообразить, что в доме Алвы пьяны все по самые брови и ничем не лучше своего господина, но он все равно орал, как секач, на земли которого притащились молодые самцы.       — Что ты кричишь?       Вопрос прозвучал до крайности обиженно.       Поняв, что помощи он не дождется вообще ни от кого, Дик рванул с места, почти вышиб дверь кабинета и побежал по лестнице. Не в свою комнату, это было бы крайне опасно и недальновидно, а на улицу, неважно, к Налю или эру Августу, лишь бы подальше отсюда!       Алва вообразил, что с ним в очередной раз играют, и как был, без штанов, со своей дубинкой наперевес помчался за Диком:       — Ну, куда же ты!       Но Дик недаром в Лаик бег на длинные дистанции выдерживал лучше всех после Альберто Салины. Он бежал что есть силы, отчаянно плутая по узким переулкам Олларии, кляня при этом свое недостаточное знание города. Алва не отставал, распевая на ходу неприличные куплеты про куртуазную и не очень любовь. За Алвой бежала его свита во главе с Хуаном. Кажется, они несколько протрезвели и начали что-то подозревать.       Вот только… вот только на площади перед Багерлее, до которой Дик добежал через три четверти часа, Антонио, офицер из свиты соберано, выхватил из толпы ничего не подозревающего бедолагу, прижал его к стене и сказал:       — Я тебя знаю!       — А я вас нет!       — Знаешь, знаешь! Ты гайифский шпион, мы с тобой пять лет назад трахались. Ты что, не рад меня видеть?       И повторил то же самое, что Ворон пытался сотворить с Диком. Его товарищи принялись творить непотребное между собой. Самому Дику почти в затылок дышал герцог Алва. В отчаянии Дик бросился к гвардейцу, что стоял на часах:       — Помогите, прошу вас!       Гвардеец продрал сонные глаза:       — Чем помочь?!       Дик отчаянно вцепился ему в рукав:       — Герцог Алва сошел с ума, а я совершил государственную измену! Срочно умоляю заключить меня в бронированную камеру!       Гвардеец мигом проснулся, оценил обстановку — на площади перед самой страшной тюрьмой Талига творился только что не свальный грех, герцог Алва бежал к ним с целеустремлённостью древнего атлета — схватил Дика за шкирку, сказал:       — А ну пошли!       И втащил его внутрь тюремного замка.       Только там, за закрытыми стальными дверями, на каменистых плитах Дика вывернуло наизнанку. Все сегодняшнее выпитое вино вместе с обедом вышли через его рот и нос. Гвардеец помог прокашляться.       — Бронированную камеру не обещаю, но у нас хотя бы тихо. Лекаря прислать?       Дик кивнул.       Лекарь пришел к нему черед полтора часа, долго слушал, спрашивал и чесал козлиную бородку:       — По симптомам похоже на смесь лёгкого отравления спорыньей или какими-то виноградными вредителями. Маттиас, скажите коменданту, пусть пошлет за лекарями из госпиталя святого Мартина и гвардейцами. У герцога Алвы и его приближенных нынче тяжёлая ночь.       Дик проспал почти сутки. В сторону еды он смотреть не мог, так его мутило. Тогда по настоянию лекаря пришлось есть белый хлеб с солью.       — Это чудо, герцог Окделл, что вы так легко отделались.       На следующий день к Дику, взяв целую корзину еды, притащился Хуан:       — Дор Рикардо, возвращайтесь домой! Нечего юношам из хорошей семьи в этом блоховнике делать.       Гвардеец Матиас на это страшно оскорбился:       — Блоховник — в королевском дворце, а здесь — приличная тюрьма!       — Помолчи, — цыкнул Хуан, — дор Рикардо, не огорчайте соберано упрямством! Возвращайтесь сейчас же! Чего только в семье не бывает! Забудем. Просто забудем и всё!       Но Дик упёрся насмерть:       — Нет. Я совершил преступление против короны и должен быть наказан.       С места его так и не сдвинули.       Дослушав эту историю, Лионель Савиньяк прикрыл глаза рукой.       — Ты не хочешь возвращаться?       — А должен? — кисло спросил Дик.       Он твердо знал, что после случившегося не сможет ни смотреть Алве в глаза, ни, тем более, уважать его.       Лионель Савиньяк откинулся на спинку кресла.       — Будь я формалист и крючкотвор, я бы сказал, что налицо любопытный судебный казус. Частично виноват Рокэ, ему не стоило брать в оруженосцы сына убитого им человека, частично виноват все же ты. Ричард, бить своего эра бутылкой по голове — не лучшая затея. Если судить не по сути, а по форме, то ты в самом деле совершил государственное преступление. За него положено четвертование.       Что же, вот и конец.       — Я понял, — Дик кивнул. — Мне позволят попрощаться с семьёй?       Лионель Савиньяк негодующие подскочил. Обдуманно негодующие подскочил.       — Ричард, не дури. Если говорить по сути, то ты защищал свою честь мужчины и дворянина. Согласно Кодексу Франциска, каждый лично свободный поданный короля имеет право на судебную защиту. С учётом всего, оставлять вас в одном доме и даже в одном городе опасно. Рокэ, как придёт в себя, не простит тебе удара, а ты — попытки сделать из тебя Беатрису Борраска.       — И что мне делать?       Лионель Савиньяк наполнил бокалы ещё раз.       — Хочешь поучаствовать в настоящем деле?       Дик так удивился, что чуть не выронил бокал.       — Каком?       — Фок Варзову на севере нужен толковый порученец. Тебя достаточно хвалил Эмиль и старина Вейзель, чтобы я написал хорошее рекомендательное письмо. Ты ответственен, добросовестен и умеешь заставлять толпу нарочных и связных работать. Это важно.       — Разве монсеньор меня отпустит?       — Ричард, прости, мнение твоего монсеньора не считается. Он безобразный эр, отвратительно разбирается в людях, а ты дуреешь от ненужности и скуки. Это плохо. К тому же, по закону ты все равно виновен и тебя нужно примерно наказать. Думаю, ссылки года на четыре в Торку должно хватить.       Ссылка? В Торку? Подальше от всех этих!       Дик не мог поверить своему счастью.       Если бы Лионель Савиньяк попросил бы его отсечь себе правую руку — Дик бы сделал это без колебаний.       И все же он спросил:       — Для чего?       — Чтобы ты выслужил звание капитана и женился. Хоть на бергерше с косами и пирогами, хоть на дриксенке. Лучше на дриксенке из приближенных кесарины, мне надоела война без конца.       Дикову жизнь так легко взяли и расписали, что он поперхнулся от возмущения.       — Вам с этого какая печаль?       — Самая прямая. Кардинал Сильвестр не вечен. Когда он умрет, начнется неизбежная грызня на его место и власть. Мне это не нужно.       — А что нужно?       — Стабильность, процветание и сила. Ты хорошо знаешь историю. Выиграют богатые и сильные государства. Сила обеспечивается за счёт спокойствия. Талиг много воюет, казна истощена. Скажи Ричард, будь твоему отцу что терять, он бы поднял восстание?       Лионель Савиньяк смотрел спокойно и испытующе, как ментор на хорошего, хотя и несколько медлительного ученика.       — Если бы дело касалось чести и принципов. И если бы не восстать было нельзя.       — Ричард… не думал, что это скажу, но отвыкай видеть в своих врагах кровожадных чудовищ. Людей волнуют не принципы, а деньги и успех. А раз так, и другая сторона не спешит продаваться соседям и не режет младенцев, то с ней можно договориться.       Ричард вспомнил, как в прошлом году Алва хвастался, что будет делать победу из козьего дерьма и утопленных младенцев, и промолчал. Лионель Савиньяк истолковал его слова по-своему.       — Мне нужен спокойный и богатый север. И что важнее, мне нужен герцог из старой знати и уважаемой в Надоре семьи. Поправь меня, но ты ведь очень не хочешь выбирать между кансильером и своими обязательствами по отношению к Рокэ?       — Нет, — резко возразил Дик, — я хочу иного. Я хочу послать их всех к закатным кошкам.       — Герою войны это сделать проще. К тому же, в Торке у тебя будет хорошая компания. Мой брат и ещё трое ваших там. Друзья — это важно.       Увидеть Арно, Альберто, братьев Катершванцев было бы очень хорошо! С ними можно просто быть собой.       На стол перед Диком легли бумаги.       — Подпиши.       На свою беду Дик вчитался и увидел, что ему не только задним числом присвоено звание теньента, но и дано предписание выехать в ставку маршала фок Варзова. Значит, Лионель Савиньяк это все спланировал заранее!!!       — Не возмущайся, — старший брат Арно вытащил из-за пазухи ещё один приказ, — мне действительно было важно разобраться. Узнай я другое, то тебя бы и в самом деле четвертовали.       С большим удивлением Дик прочёл неподписанный смертный приговор себе за государственную измену: «Позорную казнь через повешенье и четвертование повелеваем заменить расстрелянием».       — Ну, вы и…       — Всего лишь скромный и предусмотрительный государственный служащий, который пользуется создавшимся возможностями. При Рокэ ты слабое звено. Лишь дурак не ударил бы по тебе. Дай мне слово, Ричард, что за эти четыре года ты сносно научишься держать лицо и разбираться в стратегии. Цени тот шанс, что тебе дали. Я в тебя верю и я не разбрасываюсь подарками.       И хотя старший брат Арно не сказал ни одного худого слова, Дику стало до крайности неприятно находиться с ним в одной комнате.       — Я согласен.       Без лишних слов он подписал все бумаги.       — Вот и умница. В дорогу отправишься завтра. Твоя лошадь будет в конюшне нашего особняка. Вещами обзаведёшься на месте. Не пытайся встретиться и связаться с Рокэ. Понял приказ, теньент?       Дик встал по стойке смирно и отдал честь.       — Так точно.       — Вот и хорошо. Постарайся отдохнуть перед долгой дорогой. И… Дикон, сделай одолжение, научись в Торке рычать, а не пищать. Ты герцог и глава семьи. Умей защищать себя.       Лионель Савиньяк ушел, а Дик ещё раз попытался перечитать приказ, так круто изменивший его жизнь. Буквы не желали складываться в слова, в голове было пусто. Дик ощущал себя деревом, в которое попало молния.       Чувств и сил совсем не осталось. Только пепел, выгоревший дотла.       *       Как всегда, гвардейцы вытянулись во фрунт и слегка расхлябанно отдали ему честь. Сделать бы замечание, но некогда, некогда!       — Вольно, — Лионель приветственно вскинул руку, — слава Талигу!       Гвардейцы щёлкнул каблуками и вскинули мушкеты. Лионель прошел дальше.       Славная вышла двухходовочка.       Проще, конечно, было отдать мальчишку на растерзание старому ызаргу и Катарине, как и всю толпу ее воздыхателей, что нынче кормила червей.       И что бы тогда они получили? Нелепую попытку отравления? Ещё что-нибудь, столь же выдающееся?       Лионель прикусил щеку.       К сожалению, его ближайший друг хорошо умел лишь воевать, а не думать о том, как его поступки отражаются на людях и стране. Сильвестр был ничем не лучше.       Одно радовало: старый аспид его молитвами и делами скоро отправится в закат. Мало кто знает, но слегка недожаренные зерна шадди — сильнейший яд. И поделом. Оставлять их несчастную страну на пороге гражданской войны — да за такое мало повесить.       Старый дурак завязал управление государством на себя и зачистил всю приличную оппозицию до материкового грунта. Иссерциал бы от такого впал в ярость.       Три года назад Лионель увидел, что всё катится в Закат и начал действовать. Тихо, маленькими шагами, он отвоевывал себе все больше и больше власти.       Ни Сильвестр, ни Штанцлер не желали понимать, что оппозиция — это не карманная собачка, готовая кусать по первому приказу заморской хозяйки, а те, кого ты целенаправленно выращиваешь себе на смену.       Ричард Окделл не отличался умом, и уж точно не стал бы блестящим придворным или офицером, но… под слоем страха в нем жили и прочность, и основательность. Их, конечно, следовало раскопать, но старина Вольфганг и не такое из человеческих душ вытаскивал.       Куда сложнее было на таможне в Эпинэ подмешать в кэналлийское молодое вино вытяжку из виноградных улиток Сэ и Эр-При. Она-то и давала эффект возбуждения и помутнения сознания.       Подумав об этом, Лионель помрачнел.       Безусловно, он очень рисковал. И поступил по меркам общечеловеческой морали бесчестно и бессовестно. Ну, а если бы Росио таки трахнул мальчишку на том столе? С Окделла бы сталось повеситься или утопиться в Данаре. Но не трахнул же!       — Чего не сделаешь ради любви…       Сказал он задумчиво. Гвардейцы на выходе переглянулись.       — Ваша светлость.       — Пустое. Подайте коня.       — Есть!       Лионель вскочил на своего молодого жеребца и поехал прочь от этого отвратительно места.       Оллария гудела, обсуждая недавнюю выходку Алвы и его свиты. Пристыженные кэналлийцы сидели по домам, и лишь Хуан делал вид, что так и надо.       Под ноги коня Лионеля упала алая роза.       В окне стояла ярко накрашенная куртизанка с вырезом, открывающую грудь до сосков.       — Не заглянет ли ко мне воин, Астрапу подобный?       Лионель попридержал коня.       — В другой раз, красавица!       Он уехал, не обернувшись.       Так уж вышло, что наследник маршала Арно и капитан личной королевской охраны с рождения отличался полным бесчувствием. По счастью, он быстро понял, что не похож на живого и яркого брата, и сначала научился чувства изображать, а потом и проживать их. Дружить его научил Росио, любви — оба младших брата, скорби и гневу — смерть отца. Лионель хорошо сознавал свой изъян, а потому смог обернуть его себе на пользу.       Например, кто лучше него умел считать в Олларии? Да никто.       Принимать тяжёлые решения, не обращая внимания на человеческие и родственные предрассудки — тоже он.       Его сухая, такая умная и выверенная по часам жизнь продолжалась до двадцати пяти годов, а потом, как это водится, пришла самая страшная пакость в жизни уважающего себя мужчины. Великая любовь.       Больше всего на свете Лионель Савиньяк любил не женщин, слишком поверхностных и глупых, и не скучных, занятых лишь собой мужчин.       Нет, Лионель Савиньяк любил свое отечество, свою родину и государство.       Примирившись с тем, что любовь его невоплотима, Лионель принялся за дела. Рыцари прежних времён писали своим дамам стихи и дарили рубашки, пропитанные кровью. Лионель почитал это излишеством. День за днем, шаг за шагом он делал Талиг сильным и процветающим, день за днём убирал ненужных и некомпетентных людей во власти и заменял их толковыми, день за днём он создавал Талигу новое величие и счастливое будущее.       И эта любовь, это бескорыстное служение в глазах Лионеля стоили всего. И жизни друга, и жизни глупого мальчишки, которого другой пустил бы в расход, но… Ричард Окделл был таким же сыном Талига, как и сам Лионель, а потому заслуживал хоть маленького шанса.       Любовь к родине стоила любой жертвы.