призма

      Уже несколько дней, а, может, и месяцев, я ничего не вижу.       Да, действительно, просто не вижу.       Давно уже потерял счёт времени, хотя, по первости, старался представлять себе небольшой циферблат и прикидывать, доверяясь собственным ощущениям, сколько примерно прошло времени с момента последнего пробуждения: я будто выпадал из реальности на некоторый период (видимо, засыпал), а после — снова возвращался в сознание — однако, мало толку от этого было, и в итоге мне приходилось от подобной идеи вновь и вновь отказываться, так как иногда, от нечего делать, она снова меня настигала.       Долго пытался понять, что со мной и где я нахожусь: открываю глаза — ничего, двигаю конечностями — не могу, не поддаются; говорю случайные слова — язык не поворачивается, а губы не раскрываются, даже мычать не получается. Словно меня парализовало, правда, и произошел этот переход из состояния здорового человека (ладно, в моём случае — клона) в состояние овоща так внезапно и резко, что я даже не помнил, где именно оборвалась полоса нормальной жизни.       Вообще моё богатое воображение выдало всего две теории, касаемые временной (надеюсь) слепоты и прочего неприятного дерьма:

1. Меня накачали наркотой, связали и кинули в какой-то тёмный подвал. 2. Я умер.

      И, честно, вторая догадка казалась такой для меня нежелательной, что и думать о ней не хотелось, — всеми фибрами души уповал на первый вариант: так хотя бы не терялась надежда на прекращение действия психичек и моё скорое восстановление. Не нравилось мне вот так просто лежать. А может, сидеть. Я даже пола под собой не чувствовал, если он, конечно, был, поэтому столь поспешных выводов по поводу положения моего тела делать не стал.       Это так смешно.       Я же это всё сам себе рассказываю.       Наверное, и потом я это никому не расскажу — дай бог (есть ли он вообще?) быть этому «потом» — не знаю, что в нём буду делать, но, пожалуйста, пусть оно будет: если сам уж я не смогу в ближайшее время сдвинуться с места или хотя бы чувствительность пальцев вернуть, так чтоб меня кто-нибудь нашёл, и не слуга какой-то там, а желательно клон: Пик, например. А может, даже Габриэль — сообразит, думаю, что в такой ситуации делать, не совсем дурак же отпетый.       Ладно, раз уж всё равно никто меня не услышит, позволю себе оставаться откровенным:       Я боюсь умирать.       Бывало, мне представлялись собственные похороны: лежу в гордом одиночестве и величавой позе в темно-зеленом расписном золотыми орнаментами гробу со сложенными на груди руками и, вразрез своему окружению, которое, конечно же, упивается горькими обильными слезами, всем своим видом выражаю глубокое спокойствие и умиротворение, присущее только лицам мертвецов. Наверняка меня бы одели в черный парадный костюм с зеленой бабочкой, протерли до блеска очки и аккуратно причесали — словом, выглядел бы я чудесно и запомнился бы таким же: говорят, что встречают по одежке, провожают по уму — так вот, это вообще неправда: провожают тоже по одежке, потому что ты в последнем своём обличье в головах у людей как раз и заседаешь.       Глядя на меня в последний раз, каждый бы обязательно вспомнил что-нибудь, связанное с нашим не всегда приятным общением и пустил бы слезу (или слезы) ностальгии, горести и скорби — естественно, я был еще той сволочью (ну, по их мнению, да?), но и они станут сволочами, если не разрыдаются по моей смерти — значит, рыдать, определенно, будут, не пытайтесь меня переубедить, всё.

***

      В моём государстве дела в последнее время (до кардинальной перемены моей жизни, если её можно таковой назвать) шли не ахти, ибо подданным вечно что-то не нравилось, хотя лично меня устраивало почти всё.       Ладно, людям всегда что-то да не нравится, признаю, — дело индивидуальное, так сказать, однако, в тот момент им не понравился мир, не пропускаемый через призму очков. Без понятия, откуда взялась такая тенденция снимать окуляры (такое слово смешное, ах-ха-ха!), но вдруг ни с того ни сего какой-то определенный процент народу решил пойти против закона и посмотреть на графские развалины, хотя даже в подъездах домов были вывешены плакаты, от этой идеи отговаривающие, и моими губами на парадах об этом предупреждалось, и в газетах, — словом, везде, где только находились свободные минутка и место.       Я попытался проанализировать их поведение: хотел обнаружить какие-нибудь причинно-следственные связи, и понял, к своему глубокому сожалению, что сделал бы точно так же, если бы мне внезапно запретили что-либо делать, хотя… Я всячески запугивал жителей путём устраивания публичных казней и приговоров некоторых личностей к тюремному заключению, и под такими условиями я бы навряд ли стал снимать очки, просто поддаваясь своему инстинкту самосохранения — каким боком подданые резко его лишились, повторюсь, без понятия. Но факт остаётся фактом: не понравились им мои архитектурные решения и байки обо всяком там огне за стенами с монстрами, и умы их страждущие желали сиюминутного объяснения.       Окей, я не дурак, и прекрасно понимаю, что больше всего в этой ситуации их возмутила моя ложь, которая разнилась с их представлением о Великом Вожде — честно, в глубине души я осознавал возможность раннего или позднего возникновения подобной сцены, но до последнего надеялся на то, что варулэндцы хотя бы чуточку лучше и послушнее меня.       А они оказались такими же.       М-да.

***

      … И когда этот определенный процент людей снял очки, он заставил снять их и другой процент, те — ещё один, пока перед моим дворцом, утром двадцать второго октября, не оказалась разъяренная глазастая толпа с какими-то плакатами: разглядеть хорошо я сумел только два самых больших и ближних: на первом была коряво нарисована моя рожа (кажется, ребенок выводил, ей-богу) с широкой улыбкой, жирно перечеркнутой черным маркером, и надписью, занимающей остальную поверхность листа: «СЛОВА ВОЖДЯ — ЛОЖЬ»; на другом же ватмане — чуть более аккуратная протекция очков и уже другое предложение: «СНИМИ ОЧКИ — ПОЗНАЙ ПРАВДУ»; — таких штук было еще очень-очень много, но дальше я не стал рассматривать из принципа, слишком уж тогда мне сделалось противно.       Всё это мракобесие пришлось наблюдать с моего живописного кошерного балкона, который иронично являлся полностью открытой площадкой — такой, что ты мог сразу из спальни на него переместиться, не тратя времени на открывание дверей. Помню, как проснулся от громких скандирований, характера явно отрицательного (не так обычно меня народ приветствовал: не выкриками тех лозунгов, два из которых я описал чуть ранее, не затяжными уканьями, больше напоминавшими «бу-у-у-у», не яростным топаньем…), и в ступоре остановился на границе перехода из спальни на балкон, слегка приоткрыв рот от легкого шока. Я хотел было приблизиться к толпе, перейдя условную границу помещения, чтобы как-нибудь развеять их поспешные (как бы я их убедил) выводы, но почувствовал странную и резкую боль в левом плече, вмиг разнесшуюся по всему телу: сначала у меня онемела рука, потом ощутимость стала покидать и всю пораженную сторону, и как только этот дискомфорт был полностью мной осознан, я обернулся — увидел подле себя Мару, одного из придворных слуг, с маленьким шприцом в руке — жидкости в нём уже не виднелось, как и очков на лице этой сволочи — он отскочил от меня где-то на полтора метра, злорадно смеясь и то и дело приговаривая: «попался, попался, попался!», как мантру, да ещё так торжествующе и радостно, будто это было величайшим достижением в его жизни.       Видимо, всё содержимое оказалось щедро в меня влито.       Не помню, что моё лицо в тот момент выражало, о чём я думал и как смог допустить такое — уже столько раз в голове это прокрутил — начинаю забывать вообще, было ли это в действительности, или всё мной додумано — отстаньте, ничего не знаю. После этого я и попал в эту темноту — вот в чем прикол.

***

      Если рассуждать логически: убить-то меня не убили, но явно что-то с телом сделали.       Странными мне казались многие вещи: допустим, как я могу не чувствовать голода и необходимости удовлетворения других потребностей? Почему совсем ничего не ощущаю? Как вообще какое-либо место может быть настолько тёмным и непроглядным? Что мне такого вкололи?       В плюс ко всему, я и не слышал. Или и слышать было нечего — может, правда, такая тишина здесь стояла… Просто кошмар — слушал её так долго, что в ней уже сами по себе звуки дебютировали, равно как и перед глазами бесконечные видения возникали — походу, мой мозг потихоньку начинал умирать от неиспользования органов чувств и делать различные высеры, между собой несвязанные: вчера (или когда там?..), например, я придавался воспоминаниям: перед глазами всплыл эпизод моей ещё беззаботной жизни, когда мы с Пиком и Феликсом играли в «сто одно».       Сначала играли просто, по фану, а потом, когда я стал мухлевать (я специально себе пикового короля подкладывал при раздаче, хе-хе) и четвертый случайно попал под руку моего карточного обстрела, он дал мне пощечину, и в итоге мы стали играть на пощечины — проиграли так несколько партий и, знаете, Феликс с Пиком так разошлись, что чуть друг другу зубы не повыбивали, а я сидел смеялся, потому что, блин, это очень уморительно выглядело со стороны — короче, потом их Куромаку стал разъединять, так уж они сцепились и играть перестали, пока я заново карты перетасовывал…       Ладно, я увлекся что-то.       Но времена были прикольные и представлялись мне так, словно я заново те моменты переживал — даже поймал себя один раз на мысли, что действительно думаю, что же такого можно на такую реплику ответить, хотя всё уже давно прожито и сделано. И иногда я совсем уходил, казалось бы, от первостепенного сюжета, вводя в него столько прикрас, что и от реальности не отличишь. …       Погодите, а может, и не было этого всего?       Я сам ВСЁ придумал?       И не кололи меня ничем (?) (?)       А если и Феликса с Пиком на самом деле нет?..       Погодите.       Погоди-

***

      Но голоса мне слышались, я же мог их даже сопоставлять с воспоминаниями!       Вспомнилось вот недавно, как я сидел у речки, а вокруг было много пальм розового цвета — ну, ещё это после девятого съезда правителей случилось: я писал что-то в блокноте, а ко мне подошел Федор с Феликсом — уже не помню в точности их выражения, но примерно такой диалог у нас состоялся: — Вару, найдется ли у тебя свободная комната для моего кота королевского? У меня все комнаты взорваны веронессами — Ромео совсем от рук отбился, перестал держать их на поводках, — говорил жёлтый, как-то напыщенно улыбаясь, видимо, пытался меня на эту авантюру уломать.       Но я-то не промах, и с какого он вообще решил, что у меня найдутся свободные комнаты для каких-то там котов? Идиот червовый. Червивый.       Я нахмурился, важно откинул блокнот куда-то в сторону и продекламировал: — Есть, но для тебя и твоих кошаков — нет, — и тут вообще должен, по логике, был расстроиться Феликс, но погрустнел Федор: — У тебя такие глаза уродливые.       И меня словно ножом пронзило: во-первых, от того, что сама по себе эта фраза была обидной, а во-вторых, от непонимания поспешности подобных заявлений — как можно оценивать глаза по критериям красоты, когда ты их и в помине никогда не видел?       Я молча провел рукой по глазам и обнаружил отсутствие очков — закрыл их двумя ладонями как-то механически и стыдливо, опустился на колени и стал плакать, плакать, плакать, — не знаю, почему я разревелся — слезы сами лились из… не помню, как называются эти мешки (?), из которых они обычно льются, однако, в любом случае, их прорвало нехило       и мне было так стыдно, стыдно, стыдно, что у меня глаза такие некрасивые       Некрасивые       Некрасивые       И что я плачу, как ребенок.       Зачем мне вообще плакать?       Ох, и мне так противно было от этого воспоминания — надеюсь, все уже это забыли, а то Феликс бывает такой сучкой в последнее время, в своём-то наряде «а-ля Брежнев», что если о чём-то не забудет, будет всю жизнь мне это припоминать.       А я в ответочку тоже вспомню что-нибудь. И всё.

***

      Какие нахрен королевские коты?       Почему там Федор?

***

      Я не понимаю.       Может, у меня предсмертный паралич?       Или я схожу с ума?       Это сколько нужно здесь пробыть, чтобы начать сходить с ума?

***

      Ещё мне часто мерещится, что меня кто-то зовет или трогает — вообще я был бы очень рад, если бы меня потрогали — так бы я убедился в своём существовании и живости, в недействительности второй догадки, о которой я раньше говорил.       Когда в очередной раз чудились голоса, они звали меня так реалистично и нежно — прям «Вару, Вару, Вару» — и очень мило это было, словно кто-то совсем сильно переживает, хочет достучаться: иногда я мог причислить эти гортанные звуки к тем, кого я знаю: меня не единожды звал Зонтик, Феликс и Ромео, один раз Куромаку, но с неким упреком, — лучше бы не звал, — а также мнимо ощущались прикосновения руки Пика — он, бывало (когда я ещё был здоров), тряс меня за плечо, когда ему не нравилось моё поведение (ха-ха) — так вот, здесь было то же самое, и мне случалось даже радоваться и надеяться на помощь.       Но это оказывалось всего лишь моё воображение, потому что, как видите, я не лежу на мягкой кровати и мне не приносят фруктов с конфетами в постель. Сомневаюсь, что Пик бы дотронулся до меня, валяющегося где-то в темнице (куда меня, наверное, затащили…), пожал плечами и ушел.       А вдруг это не я схожу с ума, а так всё на самом деле и было?..

***

      Меня очень напрягало то, что мне не хочется есть.       Если бы захотелось, я бы, наверное, окончательно убедился в том, что не умер.       Не хотелось этого признавать.       Тогда почему я мыслю?       Говорил же кто-то: «если я мыслю, значит, существую», получается, и я живу, да? Но как я живу? Я не понимаю.       Так не живут.       Неужели это будет продолжаться до конца моих дней?       Уж лучше прямо сейчас умереть.       Я хочу умереть, дайте мне умереть, я не могу так, не могу больше думать, у меня больше нет мыслей, нет воспоминаний, я не знаю, помогите, помогите, найдите, найдите, найдите, найдите, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста

ПОЖАЛУЙСТА УБЕЙТЕ МЕНЯ Я так боюсь умирать УБЕЙТЕ МЕНЯ Не убивайте, мне так страшно ПОЖАЛУЙСТА ПИК ФЕЛИКС КУРОМАКУ ГАБРИЭЛЬ РОМЕО ЗОНТИК ДАНТЕ ПОЖАЛУЙС-

***

***

***

— Ты думаешь, он здесь? — робко уточнил Феликс, преодолевая блекло-зеленые обломки дворца, ранее принадлежавшего пиковому валету — Варулэнд настигла незавидная участь: архитектурные строи развалились окончательно, оставив после себя лишь еле живые каркасы, покинутые горожанами — вся цивилизация, огороженная стенами шахматной доски, переместилась в какое-то другое место, оставив гнить родную страну до скончания времён, как нечто забытое и каждому сердцу чуждое.       Возглавлял шествие Куромаку, то и дело напарывавшийся на острые углы неаккуратных камней — позади Феликса перебирал ногами Зонтик, остальные клоны же стерегли полуразрозненную ограду государства, намереваясь в случае внезапной атаки варулэндцев дать им соответствующий отпор.       Прошло уже полтора месяца с тех пор, как обнаружилась пропажа Вару — гонцы практически со всех королевств карточного мира не могли пробраться в зеленое государство, так как и добиться переговоров представлялось действом совершенно невозможным: единственное, что они сумели выведать у жителей — Великий Вождь больше таковым не является. И всё.       И лишь тогда, когда клоны решили любой ценой добиться правды, приступив тем самым к подготовке вооруженного нападения, однако, не довели дело до конца — не потребовалось, жители покинули город сами — в одну секунду.       Надежды на лицезрение пятого клона в состоянии физического и морального спокойствия уже ни у кого из правителей не было — лишь бы живым оказался — этого достаточно.

***

      Куромаку подобрался к подножию самого высокого центрального каркаса Варулэнда и, найдя взглядом нечто похожее на очертания прутьев тюремной камеры, принялся деловито рассматривать груды обломков на наличие чего-то живого или его остатков. — Должно быть, здесь были темницы. Так называемая «придворная тюрьма», — со вздохом проговорил второй, оглядываясь на братьев, пребывавших в явной тревоге, — Больше им некуда было его девать, полагаю. Поэтому ищем здесь, — наклонился к первому скоплению камней и схватил один из верхних, чтобы мысленно взвесить обломок в воздухе и выбросить в сторону.       Зонтик подавленным, дрожащим голосом, свидетельствовавшим о начале скорых горестных рыданий, спросил у короля: — Думаешь, его придавило обломками?..       Феликс в ответ на подобный вопрос, даже ему не адресованный, судорожно поправил белую фуражку, стиснул зубы и уверенно поплелся куда-то в сторону, не желая принимать участия в разборе намеченной груды камней. — Я поищу там, — крикнул он, подразумевая под «там» нечто, только ему известное — пошёл в обход, напарываясь на обломки и бесстыдно матерясь.       Зонтик не смел притронуться к развалинам: по его щекам текли слезы.       Плохое предчувствие его терзало.

***

      Феликс тоже плакал, пока шёл — боялся дать слабину перед клонами — ибо понимал маловероятность сохранности жизни Вару, но всё-таки свято надеялся на удачу.       Четвертый остановился на секунду, вытер рукавом кителя мокрые глаза и, как только поднял их, завидел перед собой такую желанную им находку.       Он резко прикрыл рот обеими руками, буквально с грохотом упал на колени и вытертые слезы вмиг восполнились их ещё большим обилием — стекали по щекам, оставляя белые разводы, капали на коричневый воротник рубашки, желтый галстук — плакал очень горько, с надрывом и не мог ни сдвинуться с места, ни прикоснуться к телу Вару, одежда которого была сильно пропитана запекшийся кровью, видимо, ранее шедшей из… пустых глазниц. — Ва-… р… у… — еле слышно прошептал Феликс, прерывая истошные рыдания.       Пиковый валет лежал в неестественной позе: руки и ноги были полностью переломаны, находясь в положении кривой линии, рот оказался приоткрытым с осушенными от крови губами, а глаза были темны и пусты — их словно вырвали с корнем голыми руками. — ВАРУ! — со всей силы прокричал червовый валет, подавшись вперед, прямо к земле, еле сдерживаясь от рвотных позывов.       Вышеупомянутый не шевельнулся, лишь одними губами, с большими паузами, произнес: — Ф……… Е……… Л………. И………. К……. С Четвертый резко, со вскриком ужаса, приподнял голову и кинулся к брату — споткнулся об один из обломков и упал рядом с изуродованным телом, невольно к нему прикоснувшись. — О боже мой, Вару… — очень сочувственно и слезливо принялся осматривать найденного Феликс, стараясь лишний раз не заглядывать тому в глазницы и всё ещё не сдвигаясь с места.       Вокруг валялись грязные трубки, шприцы, медицинские маски и какие-то баночки, перемазанные зеленой краской.       Червовый и пиковый валеты плакали.       Но никто ничего не видел.