Больше бежать не приходится

      Геральт никогда не верил в родственные души, по крайней мере в наличие у него оной — её и простому люду встретить не всегда удаётся, чего уж говорить о мутантах. Отродьям вроде него они просто не положены — так говорят в народе, и у него есть все основания, чтобы в этом не сомневаться.       Геральт во многое не верит на самом-то деле: в Судьбу, предназначения, в Бога — а ещё знает, что контракты на чудовищ и трофеи от них занимают всю его жизнь и едва ли захотят потесниться, чтобы уступить место в ней романтичной чепухе. Ей место в топке или в балладах — барды, сложив очередную песнь о двух людях, любовь которых была предрешена небесами или кем бы там ни было ещё, заработают пару чеканных себе на кров и еду.       О ночлеге и ужине, впрочем, думается и Геральту, и Фортуна неожиданно ему соблаговолит: заказ он находит на доске объявлений в мелком городишке, что так удачно подворачивается на пути — нужно где-то переждать непогоду и дать лошади передышку.       Обсуждать детали контракта приходится недолго: заказчиком оказывается местный барон, вознаграждение обещает хорошее, взамен лишь прося о скором выполнении работы. Говорит, мол, в родовое поместье хотел с семьёй перебраться — жена родила недавно; а там и природа, и покой, что пойдёт сынишке на пользу — но там уже успел обжиться призрак и теперь дом хоть на продажу выставляй: жизни с ним там не будет.       — Наверняка тётка моя, паскуда старая, земля ей пухом, даже после смерти досаждает! Я бы её… У-у! Ну так что, ведьмак, возьмёшься?       И Геральт, конечно, берётся: работа непыльная — а, выполнив, возвращается за положенной наградой. Барон не скупится, на радостях предлагает выпить, а затем и взглянуть на сынишку. Геральт, помявшись, соглашается — все младенцы ему на одно лицо: пухлые и краснощёкие.       Такта ради скорее, нежели из интереса, он заглядывает в колыбель, говорит вежливо-примитивное:       — Чудесный малыш. — и ребёнок его не пугается, а неожиданно одаривает улыбкой, и уголки ведьмачьих губ чуть дёргаются в ответной полуулыбке: вправду славный.       — Кажется, вы ему даже нравитесь, — со смешком сообщает жена барона, на что Геральт лишь разводит руками — и не такое, мол, бывает.       Вечером его ждёт тёплый ужин в корчме, крепкий эль, задрипанная комнатушка со скрипящими половицами и девушка, с которой можно провести грядущую ночь — ему много не надо, а, чтобы в очередной раз наречь ведьмачью жизнь «относительно недурной», вполне хватает и этого.       Метку, блёклую и едва читаемую, он обнаруживает на теле только по утру, ошибочно приняв её за грязь, но:       — Вот же…зараза! — в районе левого ребра, в области, где под сердцем, виднеется различимая лишь по очертаниям «Ю». Оставшиеся несколько букв имени едва ли можно разглядеть, но Геральт и не стремится их распознать — хрен бы с ними.       Он уезжает из города тем же утром, про себя отмечая, что больше в него ни при каких обстоятельствах не вернётся, а потом, чертыхаясь, жалуется Плотве, мол, ну и влипли же мы. Та, впрочем, едва ли пытается сопереживать и смотрит так, будто бы просит обойтись без обобщений: «влип» здесь один только ты.

*

      Нежеланная отметина своим присутствием не досаждает, но избавиться от неё Геральту было бы в радость. Весемир лишь с укоризной и некоторой долей сочувствия качает головой, наблюдая за его попытками свести надпись — но способа не находится, а потому с её присутствием приходится мириться.       Отметина просто есть. Как шрам, как рубец. Только виной тут не зубы, не когти и даже не меч — просто посчастливилось попасть под раздачу, но Геральт едва ли планирует участвовать в этих игрищах от кого бы там ни было свыше.       Говорят, обретение родственной души– счастье сразу для двоих, гарант спокойствия, залог стабильности и взаимопонимания. Но ведьмачье счастье другое, оно в контрактах и в звоне чеканных в карманах, а бежать от предназначения — не запрет.       Проходит много, по людским меркам, лет, и этого должно быть с лихвой, чтобы об отметине больше не вспоминать — двадцатый год уж пошёл. Но эта тема у народа относится к числу самых больных: хлебом не корми, если не выпить, то дай потрепаться о предназначении, о Судьбе, о надписях на теле — Геральт находит, что они многим походят на метки, что ставят на тушах убойного скота, и это его забавит.       Он знает: эта связь ни ему, ни родственной душе ничего хорошего не сулит. Едва ли кто в здравом рассудке будет рад такому «подарку». Ведьмачья жизнь не про спокойствие и не про идиллию с кем-то вторым — ему ли об этом не знать. Она про риск, про опасность, про странствия. В ней вряд ли отыщется место привязанности, а если так и сложится, то рубить её на корню потом будет донельзя больно: странствия и ведьмачья жизнь простому человеку вряд ли окажутся по душе. И тут уже непонятно, что хуже: сблизиться и потом стать попросту неудобным или переживать утрату кого-то значимого, если вдруг не успел спасти.       Геральт отрицает у себя любые страхи — ведьмаку ли бояться привязанностей и какого-то там предназначения? — но старается долго нигде не задерживаться, близкого общения почти не водит, а мысли о том, что шанс встречи с родственной душой стремится к нулю, неожиданно находит для себя успокаивающими: так лучше для них обоих.

*

      Когда всё идёт не по плану, а бес, избавиться от которого его просили целым селом, оказывается в разы мощнее своего сородича, что встречался ему годами ранее, приходится обратиться к кузнецу за починкой серебряного меча и местной знахарке, чтобы та подсобила и залатала свежие раны.       — Знаю я, что тебя тревожит, ведьмак, — бормочет старуха, размазывая по коже целебную мазь — щиплет. Геральт хмурит брови, но тут же расслабляется, когда знахарка пророчит о скорой встрече его, ведьмака, с той самой Судьбой и о том, что имя её, его родственной души, начинается на «Л». Не всем дано в провиденье, он знает. — И сколько дороги вас разводить не будут, всё равно встретитесь вновь — так свыше предрешено.       Геральт в ответ только скептически хмыкает.

*

      …а потом в его жизни появляется Лютик.       Хотя, скорее даже врывается, без разрешения и со всей присущей ему беспардонностью, представляется, важничая, не иначе как «Юлиан Альфред Панкрац виконт де Леттенхоф», а потом, считав на лице собеседника явное недоумение, просит звать себя просто — Лютик.       Лютик — бард, язык у него без костей и пользы с него как с козла молока, и не то, чтобы Геральт был рад знакомству. Сказать честно, ему куда кстати пришёлся бы новый заказ, очередной трофей от поверженного чудовища и лишняя сотня чеканных, но имеет, что имеет.       Впрочем, Фортуна и в этот раз оказывается к нему благосклонна: стоит только Лютику огласить на всю корчму, что узнал в новом знакомом того самого Геральта из Ривии, как сразу же подворачивается работёнка ведьмаку под стать, на сотню дукатов, и Геральт берётся — перебирать нынче и не приходится.       Он не ищет компании — выполнить контракт ему под силу и самому — но Лютик увязывается следом, даже не спрашивая, и Плотва в сравнении с ним оказывается куда лучшим спутником. Верная лошадь тем хороша, что она и скачет резво, и выслушать может. Собеседник из неё хоть куда: она не укорит, не ввяжется в спор и лишнего не сболтнёт, разве что качнёт тяжёлой головой, сердито хоркнет, если забыть о кормёжке, мордой ткнется или взглянет так, жалостливо и по-человечески сочувствующе.       … а Лютик болтает, болтает и болтает, едва поспевая за Плотвой, и не замечать его даже при всём желании не выходит. Бард треплется о том, что наслышан о нём, ведьмаке, что готов любезно предложить ему свою компанию, любую помощь и даже дружбу.       — Обойдусь, — Геральт хмыкает в насмешке и подгоняет лошадь.       — Так ты одиночка, значит? Ну ничего, это дело поправимое… Слушай, мне всегда хотелось узнать: для чего тебе два меча? Не можешь же ты биться сразу обоими. Нет, чисто в теории…       — Один для монстров, второй — для прилипал вроде тебя.       Тот цокает, картинно закатив глаза:       — Да брось, я отличный спутник! Вот увидишь, я сложу о тебе такие баллады, что народ будет тобой восхищаться! Да что там народ…       — Лютик.       — Понял, понял!       Лютик молчит блаженных две минуты, а на третью заговаривает. Снова. Геральт сдерживает тяжёлый вздох. Он и не знал, что некоторым молчать бывает настолько в тягость. Тишина как будто самой лютиковой природе претит, это как пламень и лёд, камень и вода — лучше не сочетать. Поэтому даже молчание его громкое — он не говорит ни слова, но вместо этого насвистывает себе под нос мотив очередной песни или ударяет пальцами по струнам лютни.       Геральт никогда не осознавал ценность тишины так, как сейчас.       Возвращаться назад за платой приходится тоже под лютиков трёп, с которым остаётся только смириться. Лютик не понимает ни тяжёлого взгляда, ни молчания в ответ — трындеть он обучен за двоих. Не страшит его и возможность оказаться скормленным каким-нибудь утопцам или гнильцам — кто попадётся первым — и Геральт не знает, чем пригрозить ему ещё.       Чувство самосохранения у Лютика напрочь отбитое — иначе бы боялся: оружия, чудищ или его самого, Геральта — он всё же мутант, способный одним взмахом меча лишить его жизни, а не давний его приятель. Но страха у него ни на толику, как, впрочем, и отвращения, зато энтузиазма и интереса к ведьмачьему делу — с лихвой.       — Тебя домашние-то искать не будут? — Геральт спрашивает с надеждой.       — Вряд ли. Я уже несколько месяцев как ушёл из дома. — в ответ следует молчание, которое Лютик, по-видимому, трактует как немое «почему». — Знаешь, забегая вперёд, скажу сразу: все эти родственные души — муть полнейшая. Люди на ней просто помешаны!       Геральт молчаливо соглашается с ним, и Лютик снова принимает тишину за согласие слушать дальше:       — Так вот, я получил метку, дурацкую «Г», ещё будучи ребёнком. И, представь себе, мои родители уже тогда готовы были женить меня на дочке их близких друзей, Гретте! Пренеприятнейшая особа, между прочим, никогда с ней близкого общения не водил и не планировал. Но они так были уверены, что она — моя Судьба. Даже свадьбу планировали и так капали мне на мозги… Никакого права выбора!       — И ты решил сбежать от «Предназначения» и увязаться за мной, — Геральт хмыкает: не он один такой, недовольный даром Судьбы.       — Ну, вроде того, — Лютик пожимает плечами. — Да и не Предназначение она мне вовсе — это так, родительские мечтания. Мало ли на свете всяких Гретт!.. А у тебя?       — Что?       — У тебя есть Предназначение?       Геральт хмурится.       — Нет.       — А…       — Нет.       Больше Лютик об этом не спрашивает, но следом плетётся.       По итогу в плюсе остаются оба. Лютик довольствуется балладой с правдивыми подробностями, Геральт — тёплым ужином и ночлегом. О лучшем и желать не приходится.       Селенье он покидает следующим утром, в самую рань, с Лютиком не прощается. И, возможно, это не совсем красиво даже для ведьмака, но думать об этом долго не приходится: они вряд ли когда-нибудь встретятся снова — дороги у обоих разные.

*

      Геральт позволяет себе забыть о болтливом барде буквально на следующий день, но минует две недели, и они сталкиваются вновь, случайно, когда он останавливается в одном из мелких городишек, что встречается на пути.       Столкновение происходит в прямом смысле этого слова: запыхавшийся от погони Лютик влетает прямо в ведьмачью грудь, не успев затормозить.       — Геральт! Как я рад тебя видеть, ты не представляешь! — у него раскрасневшиеся от бега щеки и нелепо торчащие волосы, которые тот тщетно пытается пригладить рукой. — Ты должен мне помочь, это срочно! — ведьмак, чуть опешив, выгибает бровь, мол, с чего вдруг. — Иначе…иначе про тебя некому будет писать баллады! С меня причитается! — и прячется за широкую спину, когда из-за угла показываются две рослые широкоплечие фигуры.       Это — первый — и ведьмачья чуйка почему-то подсказывает, что далеко не последний — раз, когда ему приходится отбивать Лютика у крепких мужиков — братьев девушки, которую тот после ночи любви решил покинуть. И Геральт не журит его за это, а только, посмеиваясь, интересуется, часто ли ему приходится вот так вот — со всех ног и без оглядки.       Лютик лишь отмахивается, мол, дело привычное, сыплет благодарностями, а потом угощает ужином в местной корчме и болтает, как всегда, без умолку обо всём подряд.       — Представляешь, она увидела эту дурацкую букву на моём теле и решила, что мы, несомненно, связаны, мол, так хорошо понимаем друг друга и это, конечно же, сама Судьба! — Лютик фыркает, осушая кружку.       — И опять ты от неё бежишь, — Геральт хмыкает: не ему его в этом укорять.       — То, что её имя начинается на ту же букву, что значится у меня на теле ещё с младенчества, ещё ничего не решает, — он закатывает глаза и жестом просит корчмаря налить им ещё. — Но она очень оскорбилась, когда я ей об этом сказал. Решила, что я пытаюсь её так бросить, ну и вот… Эх, Ганна!       — Неприятности к тебе так и липнут.       — Не неприятности, а приключения, — важно поправляет Лютик.       — О, ну да, это в корне меняет дело.       — Меняет, ещё как. — он отставляет пустую кружку. — Кста-ати, я слышал краем уха, что в близлежащей деревеньке нечисть какая-то завелась — страшная, аж жуть, говорят. Кажется, дело достойное ведьмака и новой баллады. Может, заглянем?       Геральт вздыхает несколько обречённо, понимая: отделаться от компании едва ли удастся. Он пытается отшутиться, мол, ты чудище своей болтовней спугнешь, и в итоге соглашается сходить, убеждая себя, что это всего на один раз и второй едва ли представится.       Так появляется песнь про чеканную монету, а на ведьмачьим теле — новый шрам.       Расстаются они на мосту, что ведёт в Новиград, и Геральт бросает короткое «бывай», не обещая новой встречи.

*

      ...но следующая встреча случается. Месяц спустя в Оксенфурте, затем — в маленькой деревушке, где Лютик опять умудряется встрять в передрягу, нарвавшись на очередную свою «Судьбу», а потом вновь увязывается за Геральтом, желая помочь с очередным монстром, почти на неделю; а после — в новиградской корчме, где узнать о лютиковом присутствии можно не столько по голосу, сколько по надоедливой песне, что тянется за ним шлейфом, медленно, но верно распространяясь по всему Континенту.       «Ведьмаку заплатите…» не несёт в себе огромной смысловой нагрузки — тем, впрочем, и нравится простому люду. И песня, если подумать, всего лишь песня, но Геральту кажется, что когда-нибудь она доведёт его до белого каления — настолько часто приходится её слышать.

*

      Минует всего три года — ничтожно мало, по ведьмачьим-то меркам. Но за это время Геральт успевает получить новое прозвище, которое цепляется к нему не хуже предыдущего и прославиться, спасибо Лютику, едва ли не на весь Континент. Про чеканную монету и ведьмака знает ныне каждый второй — и да, это минусы славы: одна надоедливая песня оказывается хуже любых вместе взятых монстров.       Сам Лютик своими появлениями ненарочно вносит в ведьмачью жизнь толику стабильности. И, хотя встречи с ним, повторяющиеся через неделю-две-три-месяц, после расставания становятся обыденностью, Геральт все равно продолжает надеяться, что каждая из них окажется последней: повсеместное одиночество всё ещё кажется ему лучшей из всех возможных для него перспектив, а Плотвичка — единственной хорошей собеседницей.       Плотва, впрочем, при своём схожем с хозяином отношению к одиночеству и тишине, со временем прикипает к Лютику особой любовью. Тот расчесывает ей гриву, кормит яблоками, украденными по пути из чьего-то сада, и морковью — «Лютик, ты её разбалуешь!» — и она постепенно пропитывается к барду, его болтовне и песням искренней лошадиной симпатией. Геральт расценивает это как предательство, но ему приходится мириться и с этим.       Лютик периодами раздражает его сильнее обычного. Он болтает, маячит перед глазами, вертясь под ногами верной собачонкой, влезает в споры, временами осуждающе фыркает в ответ на грубости в свой адрес, успешно находит проблемы, по-дружески деля их на двоих, рифмует строчки о дамах и ведьмачьих подвигах, бренчит на лютне и, да, снова болтает — как всегда много и за двоих. Всё это Геральту кажется донельзя раздражающим, особенно в те периоды, когда все, чего ему хочется — это покоя и тишины.       Молчит Лютик только когда спит и чуть реже, когда думает — этот факт устанавливается путём недлительного наблюдения. Перед сном он много ворчит, что от него, ведьмака, несёт луком и много рассуждает, ударяясь в философию, о Судьбе и о глупости мироустройства, где кто-то кому-то кем-то там предназначен, с его не менее глупыми отметинами на теле — впрочем, с последним Геральт даже солидарен. Во сне же Лютик пихается, располагая конечности поудобнее, иногда что-то бормочет, тянет себе одеяло, — всё это Геральту не счастливится узнать в тот день, когда им приходится ютиться на одной кровати за неимением лишних комнат.       Ничего прелестного он в этом опыте не находит.

      *

      Где-то между бойнями с чудищами, трофеями в виде их голов, наградами за выполненные контракты, партиями в гвинт, остановками в тесных комнатушках, стонами дам из борделей и чередой лютиковых баллад проносится ещё один год, и в один момент Геральт просто смиряется.       Трындёж Лютика начинает казаться не столь раздражающим, скорее просто утомляющим, и гнать болтливого барда взашей от себя уже не хочется, разве что чуть от него отдохнуть — с полчаса максимум. Он всё с таким же успехом находит себе неприятности на филейную часть, бегает от мужей, что застукали с ним своих жён, и называет существование родственных душ самой большой вселенской ошибкой — Геральт не устаёт с ним в этом соглашаться.       Он неожиданно для себя приходит к понимаю того, что без лютиковой болтовни просто не то, но в том, что скучает, не сознаётся даже себе — слишком это глубокое чувство.       Осознание является не сразу.       Их дороги расходятся после очередного контракта длительностью в неделю, а потом просто не сходятся по стечению обстоятельств — месяц, два, три. Масштабных перемен это в его жизнь не вносит. Всё идёт своим чередом — один контракт сменяется чередой других, монстры оказываются повержены, а в карманах звенят чеканные за их головы — но кажется пресным. Геральт не мастак в метафорах и красиво говорить ему не дано природой, но он бы сравнил это чувство с поеданием ранее любимого блюда, из которого некто больно умный вычеркнул один «незначительный» ингредиент: и вроде всё то же, вроде и сытно, но для полноты вкуса чего-то недостаёт.       Это чувство для него дикое.       Между тем, за бойнями с монстрами, немногочисленными заказами, ночами с девками из борделей, минует четвёртый месяц, и за Лютика впору бы уже тревожиться — в поисках неприятностей ему равных нет — но их пути пересекаются снова, в корчме мелкого городишке. Геральт узнаёт его по запаху одеколона, который тот льёт на себя литрами.       Он сдержанно кивает ему в знак приветствия, но тот, в отличие от него, не чурается выражения чувств. Лютик лезет с объятиями, крепко обвивает руками и лицом врезается в плечо, нос морщит и говорит весело:       — Боже, ты когда последний раз мылся? — губы Геральта трогает подобие улыбки: Лютик не отстраняется. — И где пропадал? Я, знаешь, по твоей вечно недовольной физиономии и ворчанью истосковался. Вечность тебя не видел! Уж думал, что тебя какие-нибудь там летюги сожрали — благо, слухами земля полнится…       — Летюг не бывает, Лютик, — он перебивает, усмехаясь скорее тепло, нежели в попытке уколоть. Тот в ответ лишь цокает:       — Ты как всегда… Знаешь, у меня столько всего, что есть тебе рассказать! Я в прошлом месяце…       В народе судачат, что ведьмаки страдают от бездушья и никакие светлые чувства им не свойственны — такова их суть, но в груди у него отчего-то цветёт и теплеет, пока Лютик натирает его ромашкой, аккуратно распутывает волосы, пропуская пряди сквозь пальцы, и радостно треплется ни о чём и обо всём сразу — о родителях, которых он удосужился посетить, об их попытках сосватать ему ту самую Гретту, о новой балладе. И Геральта его словоблудие даже не бесит — он почему-то улыбается. У него тоже есть, что рассказать, и он признаётся себе, что скучал по нему непомерно.       Метка, что скромно ютится на левом ребре, становится чётче.

*

      С Лютиком вместе возвращается и стабильность — Геральт понимает это, когда брынчанье лютни, нескончаемый поток слов и вырванные из блокнота листки с язвительно-рифмованными строками о нём самом, написанные бардом в моменты обиды, в дорожной сумке входят в разряд рутинного.       Но едва ли рутина — это про Лютика, шебутного и с шилом в причинном месте. И Геральт начинает жалеть, что согласился с ним странствовать, когда тот едва не становится обедом для троллей: опоздай он на пару минут и нерадивый бард варился бы в котелке с кипящей водой.       Лютику после этого впору послать его вместе с чудищами куда подальше, развернуться и уйти восвояси — так сделал бы любой, и Геральт бы понял. Но тот даже помыслить об уходе не желает — а если желает, то желаний не озвучивает. Уточняет, не запачкались ли его штаны, оттряхивается, поправляет волосы. Окинув взглядом огромную тушу, сообщает:       — М-да, неприятный опыт, — говорит об этом так буднично, будто речь идёт о чём-то несвежем на ужин и последующем из-за этого несварении. — Зато балладу сложу! Как думаешь, за сколько дней раскупят первый тираж?       Впрочем, Лютик никогда в разряд «любых» входить не стремился — едва ли «любой» из людей добровольно увяжется за ведьмаком и захочет водить с ним дружбу, не имея с этого большой выгоды.       — Балладу? — Геральт выгибает бровь — Я мог не успеть, и ты стал бы частью похлёбки.       — Я слишком костлявый для похлёбок, — Лютик вскидывает подбородок, — а ты, я уверен, слишком любишь мои баллады, чтобы вот так вот просто меня лишиться. — он разминает затёкшую спину, а затем авторитетно заявляет: — Да и я бы сам придумал, как справиться. Вообще-то я даже мог с ними договориться! Даже с чудищем, к слову, можно прийти к консенсусу.       Геральт не сдерживает смеха.       — Хорошо, в следующий раз постою в сторонке и посмотрю, как ты придёшь к консенсусу, положим, с каким-нибудь гнильцом. — Лютик в ответ на это морщится: пахнут эти твари дурно — говорит:       — Смейся, смейся. А я, может, был рождён для жизни и странствий с ведьмаком. Ну подумай, Геральт! Получилось бы у нас иначе так ладно сработаться?       — Ну да, ну да, мне здоров повезло, когда я встретил такого чудно́го тебя.       — Так ты признаешь мою ценность? — Лютик склоняет голову в бок и смотрит хитро — дурачьё.       — Я признаю, что ты чудной и другого такого мне вряд ли удастся встретить, — Геральт хмыкает и неожиданно для себя понимает: со всеми его чудачествами свыкся. Он срезает трофей и жестом руки указывает на выход из пещеры. — Пойдём. Или тебе охота здесь задержаться?       Лютик брезгливо морщится:       — Воздержусь, здесь слишком темно и сыро. Это вредно для здоровья, да и запах… Знаешь, никогда не понимал, почему монстры в качестве места жительства выбирают такие места: болота, пещеры, помойки. Неужели им не хочется хоть какого-нибудь комфорта? И, если нет, то могли бы с пониманием отнестись к тем, кто придёт их убивать.       — Можешь передать это болотной бабе или утопцам, как встретишь. Возможно, они примут к сведению.       — Да ну тебя!       Геральт усмехается ему в ответ.

*

      Минует месяц, насыщенный чередой событий: помолвка Паветты, ребёнок-неожиданность, знакомство с Йеннифэр — очаровательной чародейкой, которая спасает Лютика от последствий его встречи с джином и знает, кажется, больше, чем ей до́лжно; новые баллады, контракты и бойни с тварями. Последняя из них запоминается надолго, оставляя на левом боку отметину: нежить прежде, чем ей на шею опускается тяжёлое серебро, вгоняет в плоть зубы, а затем летит её голова — бок печёт, Геральт морщится, к горлу подступает тошнота, вокруг мутнеет и идёт ходуном — всё снова не так, как планировалось.       Лютик, суетящийся и встревоженный — «Ты только не засыпай, Геральт, слышишь меня? Геральт, твою мать!» — череда деревьев, проносящихся мимо, по-мужицки грубое «ну, пошла!», хорканье лошади, мерный цокот её копыт и — беспроглядная темнота заволакивает густой смолой.       Сгинуть так, не дома в постели, не от старости или смертельной болезни — поганый ведьмачий удел. И вот это — паршивка-Судьба, настоящее его «Предназначение»: едва ли могло сложиться иначе, но.       Тело ломит так, будто по нему топчется табун, в голове гудит, пульс шумит, во рту мерзопакостно, как после гадкого антидота, в нос бьёт запах трав — их здесь целая галерея. Геральт морщится, щерится: в глаза из припорошённого пылью оконца ярким лучом бьёт солнце — кашляет, поворачивает голову с целью отыскать хоть кого-нибудь, натыкается взглядом на женщину.       — Ну Слава Богу, не окочурились! — она реагирует на кашель. Волосы у неё тёмные, на вид ей нет и сорока, в руках — ступка: готовится зелье или отвар. Геральт понимает: травница. — Повезло вам — организм простолюда бы такого не вынес. — он прикрывает глаза и вздыхает тяжело в ответ, а спустя минуту или две принимает в руки целебный отвар и по запаху распознаёт в нём ласточкину траву. Благодарно кивает, облизывает сухие губы, делает, морщась, глоток, смотрит по сторонам, чтобы взглядом отыскать Лютика — не случилось ли с ним чего? — но: — Милсадрь ведьмак, вы как попали ко мне, ваш бард прямо-таки извёлся тут и меня извёл своей говорливостью. Ладу ему не дам! Теперь, вот, на лошадь переключился. Беспокоится он о вас очень… Позвать его?       В ответ следует короткий кивок.       Лютик объявляется тремя минутами позже — уставший и с виду как будто кем-то пожеванный.       — Геральт, наконец-то! Ты…у меня нет слов! — говорит сбивчиво, тараторит — Геральт даже на расстоянии слышит, как галопом бежит его сердце: переживает. Он пытается встать, за сим следует громкое «блять!» — бок ноет, а под рубахой обнаруживается повязка. — Боже правый, лежи, лежи!       Геральт и не думает ослушаться, чуть щурится — в висках саднит, а яркие лучи лезут в глаза.       —…ты чем вообще думал? Ты мог умереть! А если бы в рану попала инфекция и стало бы совсем худо?! — Лютик без лишних просьб занавешивает окно шторой, скрывая солнце.       — Я ведьмак, а не хрупкая барышня, а на моём месте сейчас мог быть ты, — хрипло отвечает Геральт, хмурясь: замешкай он на секунду — и тварь впилась бы в лютикову ногу, а там уже без вариантов, дорога в один конец. Думать об этом — паршиво. В народе судачат, что ведьмакам бояться не свойственно, но возможность утраты по причине «не сберёг» Геральта страшит так, что одна только мысль об этом отзывается тяжестью где-то в центре грудины и отчего-то становится гадко.       Лютик в ответ фырчит, сердясь, вытирает пот с его лба тряпкой, в бережном жесте заправляет седую прядку за ухо, чтобы не мешалась:       — И что, это повод рисковать жизнью? — он выгибает бровь. — Справедливости ради, я благодарен тебе за спасение. И да, из этого получится чудесная баллада. Но, боже ты мой, не делай так больше, оно того не стоит! Знаешь, как тебе повезло, что я пошёл за тобой, а не остался сторожить Плотву? Знаешь, чего мне стоило дотащить твою тушу до дороги? Знаешь, как нам повезло, что мужик решил довезти нас до травницы? Знаешь, как нам повезло, что она взялась помочь? Ты бредил и три дня провалялся в беспамятстве! Я думал, что ты умрёшь, и ничего не мог с этим сделать!       — Ну куда мне умирать? Едва ли ты сможешь найти ведьмака, готового взять тебя с собой в странствия. — Геральт улыбается криво. Лютик шутки не оценивает. Вспыхивает так, будто бы в его адрес прозвучало что-то, что могло бы опорочить его честь:       — За кого ты меня принимаешь? Думаешь, я соглашусь странствовать с первым встречным ведьмаком? Как бы не так! — драматизмом природа его не обделила. Геральт находит это забавным, и уголки его губ чуть дёргаются в полуулыбке, но Лютик вмиг становится серьёзным: — Шутки шутками, а я места себе не находил. Тебе стоит ознакомиться с таким понятием, как самосохранение. Ты перепугал меня до чёртиков!       — Ну всё-всё, хватит об этом. Оклемался и ладно.       Лютик тихо ворчит, снова вытирает его лоб тряпкой, поправляет простынь и, разместившись на краю кровати, трёт усталые глаза — Геральт не спрашивает, но подозревает, что тот за минувшие три дня ни разу не прилёг. Под его голос он проваливается в сон.

*

      Лютик долго ещё припоминает ему тот самый случай, при том, что восстановление много времени не отняло. Новый контракт позволяет отвлечься, и да, Геральт никогда не был так рад призраку, как в этот раз. Ему удаётся раздобыть чеканных, Лютику — материал для новой баллады.       Они уведомляют заказчика об успешно завершённом деле, забирают награду, а затем делают привал в лесу у реки — жара морит, Лютик жалуется на усталость в ногах и причитает, что избыток солнца приведёт к раннему старению кожи или как минимум к солнечному удару, Плотва, будучи с ним солидарной, плетётся с большой неохотой, и Геральт соглашается сделать остановку.       Прохлада воды освежает — они окунаются, а затем обсыхают на берегу, ждут, когда жара стихнет. Вымокшая рубаха липнет к телу, ветер шевелит листву, вызывая шелест, и обдаёт теплом влажную от воды кожу. Геральт пьёт из фляги большими глотками, а затем откидывается на спину, жмурится от слепящего глаза солнца, пока шею щекочет трава. Лютик, прячась в тени деревьев от жары, заваливается на живот, вытягивается, смахивает с плеча жука и, подперев голову кулаком, что-то вдохновенно строчит в записную книжку с потрёпанным корешком. Он насвистывает мотив уже давно надоевшей ему, ведьмаку, песни, но отчего-то становится так спокойно, и хочется, чтобы длилось это подольше.       — Знаешь, — неожиданно заговаривает Лютик, не отрываясь от писанины: молчание ему, как всегда, претит. Геральт зажимает промеж зубов травинку, слушает вполуха, чуть щурясь. — Мама часто вместо сказки на ночь рассказывала мне историю, как один ведьмак помог избавиться от призрака какой-то родственницы отца в родовом поместье. Вредная, говорят, старушенция была — не знаю, правда ли: когда она почила, я ещё и рожден-то не был… Вспомнилось вот.       — Хм…- он задумчиво хмурится.       Лютик продолжает:       — Мне эта история в детстве всегда нравилась, да и интересно было, чем живут ведьмаки. Наверное, мне поэтому сейчас так нравится твоя компания. Едва ли бы я нашёл себе лучше, —говорит искренне, и от этого у Геральта теплеет где-то в груди: это взаимно, сколько бы не отрицал. И, наверное, его чувства слишком глубоки для того, кого в народе кличут мутантом, что страдает от отсутствия эмоций и чувств. Но опасаться этого уже не имеет смысла: поздно.       Он, сколько себя помнит, чтобы не обременять ни себя, ни кого-то второго, всегда бежал от близких отношений сломя голову, назад не оглядывался, помышляя не привязывать к кому-либо накрепко и всерьёз, но никто не обещал лёгкой дороги — кривая жизни резко крутнула, а он оступился почти что на ровном месте, привязался и прикипел. Так и выстраивай годами стену из каменных глыб, чтобы её смело, как соломенный домик трёх поросят с появлением одного человека — с придурью, языком без костей и с гуляющим в башке ветром.       —…и вообще-то, я мог бы не только писать о тебе баллады, но и в бою помогать. Тебе следовало бы дать мне пару уроков, чтобы я научился управляться с мечом, ну и позаимствовать один из своих— у тебя всё равно их два. Что думаешь, а?       Геральт, оторвавшись от раздумий, не сдерживает смешок:       — Тебе если и меч, то только бутафорский, — он прикладывает ладонь ко лбу, чтобы закрыться от солнца. Лютик фырчит в ответ почти что обиженно. — Да и лютни с тебя вполне хватит.       — Ты не меняешься, — он цокает, потянувшись, колет ладонь о щетину и стирает в бережном жесте большим пальцем мелкую букашку. Тот не помышляет отпрянуть. У Лютика взгляд светлый, васильковый, с темными вкраплениями, и душа нараспашку — так кажется.       Будь Геральт человеком, сказал бы, что слева от этого жеста у него ёкнуло. Но он ведьмак, и замедленное сердцебиение едва-едва ускоряет свой бег.

*

      Геральт много во что не верил, будь то Бог или та же Судьба, но в том, что в своей жизни он понимает всё и даже больше — как монстрам головы рубить, как с мечом управляться, как торговаться, чтоб выбить за контракт плату побольше — сомневаться не приходилось. Но теперь оказывается, что в своей жизни он не понимает ни черта — самого себя в первую очередь. Он никогда не был силён в анализе и свои чувства рассмотрению не подвергал в принципе, в отличие от того же Лютика — но того обязывает вид деятельности: творцам без этого никуда, они все с причудами.       Впрочем, в его оправдание, нужды в анализе не было: чувствами он не изобиловал, разумно относя голод, жажду, холод, усталость и влечение в список биологического, а жалость, раздражение, злость и редкую радость считал своим базовым набором, пополнять который не планировал: чёрствость и хладность в ведьмачьем деле только на руку. Лютик с ним в спорах называл это маской, утверждал с уверенностью, что в нём, ведьмаке, человечности больше, чем в многих из тех, с кем ему приходилось знаться. Геральт в ответ тогда хмыкал, своё мнение не менял, но тот оказался прав: скучать, привязываться, бояться потерять, любить — он мог.       На ребре, что слева, цветёт метка, и она — тому подтверждение. Так глупо и так опрометчиво, и «то самое», что у людей зовётся чувствами, накрывает без шанса выбраться, и признаваться в этом себе отчаянно не хочется. Но когда человека хочется держать за руку или как минимум видеть рядом, когда он застревает где-то между висками так, что не выбить и не вытравить, когда хочется мельком ловить его улыбки и дарить ответные, становится понятно, что это и есть то самое, людское, с характерной симптоматикой в виде треклятых насекомых в желудке, и надпись у Геральта на ребре теперь яркая, четко прописанная курсивом — «Юлиан».       — Вот холера! — и бежал он не от Судьбы, а прямо ей в лапы.

*

      Геральт смиряется. Разговоров о нательных надписях, предназначении и чувствах не ведёт не столько из нелюбви к теме, сколько из неумения подобрать правильные слова и страха, что разрастается поганой сорной травой — страшно, к чему это может привести; страшно, что всё пойдёт вкривь и вкось; страшно оказаться понятым не так — он, бард, же сам говорил что всего этого, судьбоносного, не хочет. И да, тот самый мясник из Блавикена самый, что ни на есть, трус.

*

      Их поцелуй случается тёплым осенним вечером, когда рябой желто-алый закат сменяется тёмным, усыпанным звёздами, полотном.       Кто из них подаётся вперёд первым неясно и, может, виной всему крепкий эль, и чёрт знает, что у Лютика на уме, Геральту себя бы понять, но в голове вместо внятных мыслей размазана каша. В висках волнами, остервенелыми и голодными, шумит кровь, тёплое дыхание пьянит, нос щекочет яркий аромат лютикова одеколона, и катись оно всё к черту. Он слышит, как колотится о рёбра его, барда, сердце, каждый его стук; как подрагивают его влажные от волнения пальцы, когда тот цепляется за плечи, как замирает и на пару секунд задерживает дыхание — ведьмачья чуйка, будь она не ладна.       Губы на губы, и целовать Лютика — отчего-то легко. В каждом его касании сквозит трепет. Он очерчивает подушечкой большого пальца линию скул и смешливо фырчит, когда щетина колет его щёку. Целовать Лютика — приятно. Так же, как девок из борделей, но Геральт, сколько себя помнит, никогда не удостаивался от них такой нежности. Он и права на неё не имеет — ведьмакам такое не положено, говорят: им — рубить головы чудищам, а не миловаться. В груди от этого всё равно щемит, густится где-то в солнечном сплетении, а потом раздаётся по всему телу яркими вспышками — и, наверное, сказавшему, что ведьмакам чужды чувства, сейчас нехило икается: ложь. Геральт топит это в себе, рубит под корень, но чувства — не монстры и клянуть их бессмысленно. Против них меч сломится, сколько его не точи, а треклятые насекомые в животе будут только злорадостно клокотать и плодить себе подобных.       Он с трудом находит силы, чтобы отстраниться. Взгляд отводит в сторону, лишь бы на Лютика не смотреть, прокашливается, чувствует себя нескладным мальчонкой, которому боязно даже взглянуть на объект своего воздыхания, не то, что решиться на что-то поболе. Хочет что-то сказать, подбирает слова, выдаёт скупое, невнятное «гм» и замолкает.       Лютик трактует его поведение по-своему. У него во взгляде сплав тепла, нежности и тупой безнадёги, и он часто моргает, поджимает губы, но тут же натягивает улыбку, усмехается нервно:       — Я…Случайно вышло. Извини.       Геральт задумчиво молчит в ответ, на обсуждении случившегося не настаивает, и Лютик принимает тишину за понятный только ему ответ, а затем, помявшись, ссылается на усталость и рано уходит спать.       Вязнуть в недосказанности Геральт остаётся один.       Ночь — тихая и долгая. Слышно, как под половицей захолустной комнатушки скромно скребется мышь. Не спится, и в голове такой мрак, что даже чёрт себе сломит ногу. Геральт, хмурясь, большим пальцем проводит по надписи, будто пытаясь стереть — красивая, ровная, легко читаемая. У Лютика на теле, очевидно, такая же, и он наверняка обо всём уже давно в курсе — это, совершенно ясное и последовательное, понимается только сейчас.              Стоило бежать столько лет от Судьбы, чтобы потом добровольно кинуться ей в объятия. Геральт нашёл бы это забавным и посмеялся, будь это история о ком-нибудь третьем, но это о нем, и смеяться отчего-то не хочется.

*

      … а потом случается охота на дракона и Йеннифэр.       У неё непростой характер — Геральт усвоил это ещё в первую встречу и последующие лишь послужили подтверждением — и с ней как на пороховой бочке. Но едва ли покладистость вызывала в нём интерес — он находит, что в умении выносить мозг и доводить его, Геральта, до белого каления Лютик и Йеннифэр могли бы друг с другом тягаться. От этого даже смешно.       Всё идёт гладко — если в охоте на дракона что-то может быть таковым. Но чёрт бы побрал его, Геральта, назвать одержимость Йеннифэр желанием родить глупым и иррациональным проявлением эгоизма — возможно, резко и слишком грубо. Та, вспыхнув, напоминает, что он сам — горе-отец ребёнка-неожиданности, высказывает всё, что думает, не желая больше ни выслушивать его, ни видеть, телепортирует в ближайшее от них озеро и уходит прочь — в её стиле. И да, это — ещё одна причина ненавидеть порталы.       Плыть холодно, и Геральт, вымокший как собака, уставший от недосказанностей в том числе, с настроением ни к чёрту мечтает только о тепле, сытном ужине, кружке тёмного эля, уединении и, может быть, зачистке гнезда, положим, тех же утопцев, чтобы не думать, махать мечом и выплёскивать всё, что накипело.       В ботинках громко хлюпает вода, утопцев не предвидится, а Лютик бредёт рядом верным псом, и это, очевидно, не лучший момент для бесед в принципе, но тот ошибочно решает, что сейчас — то самое время. Он болтает нарочито-непринуждённо в попытках подбодрить, поднять настроение, вызвать хотя бы подобие улыбки, и Геральт срывается — возможно, совершенно незаслуженно и понапрасну, но обидные слова льются молоком из опрокинутого бидона. Он гонит его куда подальше, говорит, что клянёт Судьбу и жалеет о дне их случайной встречи, что от него, барда, только воз и маленькая тележка проблем, что он со своими песнями уже в печёнках и что лучше бы их дорогам разойтись, наконец, насовсем.       Лютик теряется. Мнётся с пару-тройку секунд, впервые не находит слов, бросает короткое «бывай», не медлит, уходит, и Геральт не провожает его взглядом, ему думается, что так действительно лучше — для них обоих.

*

      Утро кусается, скалясь озлобленным зверем, когда просыпаться приходится не от звуков лютни, а от крика петуха с чьего-то двора, стука в дверь и требований выметаться или доплачивать сверху. Молчание теряет привлекательную обёртку, и тишина в ушах оглушающая, пронизывает каждую клетку, щупает холодом кости, но она милосердна: уж лучше так, чем слышать собственный голос — он давно от него отвык. Тот не щадит, талдычит набатом «виноват-виноват-виноват» и «дурак» — будто бы Геральт об этом не в курсе.       И наверное, из этого бы получилась красивая баллада — о несчастном ведьмаке и его самозабвенной тоске. Такие обычно находят отклик у народа: любят люди слезливые истории. Когда хорошо, ищут над чем пустить слезу, когда плохо — бегут от собственной драмы к той, что похуже и что не их. Геральт таких склонностей у себя не находит, и мерять происходящее балладами вообще-то — лютикова привычка и — «вот холера!»: о Лютике не получается случайно не вспоминать.       В народе болтают, что родственные души друг друга всегда отыщут, так суждено: они связаны красной незримой нитью, которую не разорвать. Но их с Лютиком дороги больше не пересекаются, идут параллельно друг другу и да, это — то, чего Геральт желал в последнюю их встречу, и ему совершенно понятно, почему собственных желаний следует страшиться. Ему белугой выть хочется от тоски — та, не отставая, ступает след в след, а потом вгрызается в плоть и обгладывает до костей, обживается вместе с паршивой животиной, что скребётся где-то под рёбрами, и одичало подвывает в тон. От этого хоть на стенку лезь, но он рубит монстрам головы одну за одной, по счастливому стечению обстоятельств наткнувшись на целое логово, упивается лязгом меча и это — своего рода сублимация.

*

      Закономерная мысль посещает Геральта только через месяц: нужно извиниться. Не проформы ради, скорее, чтоб душу отвести, удостовериться, что в порядке и обошёлся без передряг, по крайней мере серьёзных (у Лютика талант в них встревать, он помнит) и — бегать от проблем ведь уже не по возрасту. В его-то летах, стало быть, нужно прослыть мудрым и опытным, но Весемир, прознав про происходящее, с присущей ему ворчливостью обзовёт балбесом и будет в общем-то прав.       Эти мысли кажутся даже забавными, и Геральт, усмехнувшись, вздыхает тяжело и ерошит в ласковом жесте гриву Плотвы — та смотрит так, как будто бы всё понимает. Не может не понимать: выговариваться вечерами, когда накатывает и накрывает, кроме как ей больше и некому.       Искать Лютика — трудно: он как будто бы испаряется. Геральт расспрашивает корчмарей в местах, что встречаются по дороге. Минувшие пару недель о нём ни слуху ни духу, и беспокойство, оседая на плечи тяжёлым свинцом, зудит надоедливой мухой, но отчаиваться — не по ведьмачьему кодексу, последнее это дело.       Остановившись в мелком городишке, он срывает листок с доски объявлений — заказ, пусть и мелкий, сейчас станет спасением и отвлечёт от насущного — и мельком пробегается глазами по тексту: пишут про проклятье и про то, что нужен ведьмак, чародей — кто угодно вообще, лишь бы помог.       У Геральта острое чутьё, и пахнет листок одеколоном и любимым лютиковым вином, почерк тоже ему знаком — аккуратный, ровный. Он мало удивляется, когда вместо заказчика встречает Лютика — Судьба, мать её, к нему опять благосклонна — но стопорится.       Все слова, которые обдумывались и вертелись на языке так долго, теперь встают в горле комом и короткое «прости, был не прав, забудем?» теперь кажется жалким, а начинать с этого диалог — неуместным. Лютик не бросается как всегда радостно на шею с объятиями, молчит, но смотрит с несвойственной для себя суровостью, красноречиво-обиженно, хмурит брови, из-за чего на лбу выступает складка.       Геральт топчется на месте, прочищает горло и спрашивает серьёзно, сдержанно и как будто безразлично — как всегда, когда принимает очередной заказ:       — Так, значит, проклятие? — в ответ следует кивок, и Геральт начинает думать на проклятие ликонтропии — холера, Лютик. — Что произошло? — Лютик не отвечает — играть в молчанку из обиды при наличии больших проблем кажется глупой затеей, и Геральт хмурится, смотрит пристально, будто пытаясь выпытать взглядом ответ — тот вздыхает, жестом показывает, что не может говорить, а потом принимается усердно что-то записывать.       История проста и до смешного абсурдна — таковой она кажется, но Лютику не смешно: всё дело в злопамятных дамах, что водятся то ли с ведьмами, то ли с магичками, отобранном голосе и, будь она не ладна, Судьбе — и, да, Геральт предупреждал, что рано или поздно это ему аукнется, но он, будучи с собой честен, признаёт, что по его голосу и болтовне жуть как истосковался.       Лютик подсовывает очередную записку: «Возьмёшься? Я заплачу вперёд. Сколько нужно?» — смотрит внимательно и непривычно серьёзно, лезет в карман за, видимо, кронами.        Геральту ничего не остаётся кроме как закатить на это глаза — долго упрашивать не нужно, взяться готов и за так.

      *

      Из всех известных Геральту чародеек, способных помочь, на ум приходит только Йеннифэр, и они отправляются к ней — на её поиски не уходит много времени, но дорога в молчании кажется особенно долгой, а тишина в присутствии Лютика — неправильной; её заглушает только мерный цокот лошадиных копыт.       Геральт заговаривает неожиданно для себя самого, говорит несколько скомкано и спешно, но слова так и просятся:       — Ты прости, — и Лютик косится с некоторым недоумением, — за то, что наговорил всего тогда. Зря я сорвался. — он мешкает, что ему несвойственно. — Тогда всё навалилось разом — охота, Йен, Предназначение... Я последние лет двадцать с лихвой пытался избежать Судьбы, а оно вон как сложилось, и ты же вроде как этого не хотел, и…- Геральт замолкает. Слов не находится: за минувшие минуты и так было сказано больше, чем за последние пару дней — и оправдания кажутся лишними.       Лютик ожидаемо не отвечает.

*

      Они, уставшие при всей недлительности пути, прибывают к Йеннифэр, когда за двором уже вечереет. Та, будучи в хорошем настроении, милосердна и по-своему мила, хоть и своенравна. Она встречает нежданных гостей, припоминает Геральту, что в последнюю их встречу говорила, что видеть его не желает, но внимательно выслушивает и выделяет им двоим даже комнату для ночёвки, но возможности задеть Лютика не со зла, забавы ради не упускает:       — Не думала, что хоть что-то может заставить его помолчать. — Лютик вредно фырчит ей в ответ, скрестив на груди руки, зло зыркает на Геральта, но Йеннифэр лишь посмеивается его недовольству: — Полно тебе, бард — морщины раньше времени появятся. Я вам помогу — иметь в должниках ведьмака довольно недурно.       Помощь разумно откладывается до следующего дня — поздно, а в запасах Йеннифэр нет цветка двустрела для чудодейственного отвара. Лютик хмурится, чуть поджав губы, но смиряется — ему наверняка невтерпёж болтать обо всём и распевать свои баллады. Вместо этого он наигрывает незамысловатый мотив новой песни — Геральт её ещё не слышал. Он не раздражается, не просит прекратить и в первые за долгое время ощущает спокойствие. Бормочет скупое, но искреннее:        — Красивая мелодия.       Лютик, ответив коротким кивком, сдерживает улыбку — уголки его губ чуть дергаются и выдают его с потрохами.       Геральт крепко засыпает под звуки лютни, впервые за долгое время не ворочаясь до полуночи.       За ингредиентами ему приходится отправиться поутру, когда Лютик ещё спит, как всегда утянув себе добрую часть одеяла.       На болотах цветка двустрела в изобилии, ровно так же, как и утопцев, склизких и мёртвенно-синюшных — паскудные твари. Геральт рубит головы и назад возвращается пропахший тиной и сыростью — мокрой псиной, как сказал бы Лютик.       

*

      Йеннифэр проницательна и всегда знает больше, чем ей положено — она отдаёт колбу с отваром, а после уходит из комнаты, предпочтя не вмешиваться, и оставляет после себя шлейф терпкого крыжовника и сирени. Геральт провожает её благодарным взглядом.       — Гадость несусветная, — Лютик, выпив зелье залпом, куксится и вытирает губы тыльной стороной ладони. — Чёрт же меня побрал наткнуться на ту самую Ганну! Знал бы, что так обернётся, никогда бы не стал с ней связываться! — он возмущённо жестикулирует и, замерев, улыбается широко: голос вернулся.       — Ну, не гневись. Стало быть, тоже приключение достойное баллады.       — Начну с того, что…- Лютик, задумавшись, закусывает губу. — Жил-был один на свете ведьмак, и он так боялся своего Предназначения, что раз и навсегда решил быть отъявленным грубияном, чтобы к нему и близко никто не решился подойти. Он был суров и угрюм, а многие люди величали его чудищем, бесчувственным мутантом — словом, настоящим отродьем. А потом в его жизни появился талантливый бард — луч света в беспросветно-тёмном царстве. И только он сумел разглядеть в ведьмаке хорошее, но…       Геральт вздыхает красноречиво-тяжело, но его губы трогает лёгкая улыбка: это так в стиле Лютика, и, да — он по этому тосковал до жути.              Говорит:       — Прекращай, я уже извинялся. Ты же знаешь, как оно получилось…       Лютик перебивает:       — Знаю, и извинения я принял. Но если бы ты не додумывал за меня, было бы проще. Ты со своей ведьмачьей проницательностью в мысли всё равно залезать не умеешь, — он качает головой будто бы в укор. — Впрочем, не мне тебя учить: сам думал, что оно тебе не нужно. Так что, считай, квиты.       Геральт кивает и в ответ молчит. Что говорить, как говорить — непонятно. В Каэр Морхене было не до красноречия: там про то, как с монстрами воевать, как зелья варить и как с мечом управляться, а болтовня — пустое. Но подобрать правильные слова оказывается не легче, чем порой сразить одну из тех гадин, что изводит людей — там знай себе, что мечом махай, уворачивайся и знаки накладывай, а тут. Тут едва ли сыщешь хотя бы одно такое слово, в которое можно упрятать всё, что лежит на душе. Говорить о привязанностях, Судьбе и, боже правый, чувствах — пошло и правильно только на страницах книжонок, зачитанных дамами, что мечтают о большой и светлой любви, до дыр.       Спрашивает, прочистив горло:       — Могу я рассчитывать на твою компанию? — и заранее готовится принять отказ. Лютик жмёт плечами, говорит, мол, не знаю даже; у меня, мол, дела, может, поважнее найдутся. Кокетства и дурачества у него не отнимать.       Вздохнув, Лютик говорит чуть серьёзнее:       — Ты мне Судьбой обещан. Куда мне от тебя деваться? — груз с души летит камнем, и становится неожиданно легко. — Тем более, едва ли ты сыщешь такого же отважного и талантливого барда, готового взять тебя с собой в странствия и прославлять на весь Континент.       Геральт не сдерживает улыбки.       Больше бежать не приходится.