Я не Одиссей

Стены отвратительно зелёного цвета. Такого же цвета — небо вечером. Сегодня с трудом встал, протянул руку — потянул простыню, стянул потолок, и только тогда смог подняться на кровати. Когда на кровати сел, все уже выглядело обычно, и потолок… Потолок тоже был на месте. Сквозь тюль было улицу совсем не видно — один белый свет. Там в окне вовсе не солнце. Светит белым в окно. Небо неестественно голубое — из пластика. Облаков нет. Вечером — зелёное. Алекс знает, что сейчас он пройдёт мимо телефона — и он позвонит. «Дзынь! Дзынь!». Алекс вдруг понимает, что он на улице. B стене торчит телефон. Стена — продолжение неба. На небо падает тень от дерева и чего-то непонятного треугольного (Луны?) над горизонтом. Но неважно. Что важно — так это «Беги!». Над головой мигает неоновый крест. Алекс не обратил бы на это внимание, но он берет трубку, а там одно слово в ухо — «Беги!». Приходиться обращать внимания на всякие мелкие несуразности. Неоновый крест ни к чему не прикреплён. Зайдёт за угол — там окажется церковь, но этот крест будет висеть в воздухе. На свою голову, он научился слушать дождь. А когда дождь — все и того хуже. Шепчет, напоминает — «Только тебе так видно», «А когда ты в последний раз видел солнце?» «Небо не бывает зелёным». Небо ещё бывает просто очень чёрным. Дома белые, плоские, дорога — будто при свете дня. Чем глубже ночь, тем чернее. Иногда что-то в небе промелькнёт — какая-то фигура. Или чьи-то руки окажутся за оконным стеклом. Нельзя смотреть на улицу через окно или открытые двери. Там всегда — белое или чёрное, как экран. Обязательно промелькнёт что-то, кто-то будет пялиться, а кто — в белом и чёрном не разглядишь, и обязательно, обязательно что-то заорёт в уши — «Не смотри туда!». Обычно Алекс отвечает на эти вопросы и приказы. Бормочет в ответ, спрашивает. Вот и ведётся диалог, порой фраза — «Только ты это видишь». Что-то в голову стреляет — он хватает трубку, прижимает её к уху, пытаясь выпутать из гудков какие-то слова. — Алло? — слышится голос в трубке после двадцати «тик-тик-тик». — Я буду проходить через кладбище, слышишь? — говорит Алекс почти поспешно. — А я ненавижу проходить там. Ты не мог назначить встречу в другом месте? — В каком другом? Чем тебе кладбище не угодило? — Ты там никогда не был, что ли? Там все… Квадратное. И каждый раз — она. Там она, смотрит. — Её там нет. Она ненастоящая. — Та в курсах я, что ненастоящая. Все в курсах. Все равно неприятно, слышишь? А это ведь ты, да? — Да, это я. — Слушай, я думаю, она таки настоящая. Просто притворяется ненастоящей. — Может быть. Не обращай внимание и все. Не вздумай подходить к ней! — Не вздумаю. Послушай… Послушай. Спасибо, что заботишься обо мне. Обещает, говорит, а сам думает о своём. Старается не смотреть на стену, отчасти зная (не исключая возможности), что там кто-то неотрывно изучает его. С любопытством, с жалостью. Или играется. Вешает трубку, вздрагивает. В стене (небе) — проем дверей. А что там — чернота или облака, знать не хочется. Алекс закрывает глаза и прислушивается. Сирены где-то совсем далеко. В дыре (дверном проеме) — розовое небо, ядовитая радуга. Алекс открывает глаза, смотрит под ноги, на невероятно настоящие сухие листья. Он спешит, спешит. Листья хрустят и клубятся под ногами. За спиной он слышит шаги, а если попробует найти их источник — то столкнётся с чёрным силуэтом, наверное, маленькой девочки. Поднимает глаза и снова видит это зелёное небо. На этот раз думает увереннее — «Не верю». И в мозгу отзывается «Ищи знакомые места». Алекс не собирается искать чёрный силуэт девочки, но думает с раздражением: «Отстань!». Остановился на развилке, потому что понял, что бежит. Безжизненные дома, небо чернеет, напротив каждого дома — красный знак «стоп». Место кажется смутно знакомым. Если порыться в памяти — то когда-то в детстве, он стоял на похожей развилке, все было слишком большим и тихим. А сейчас — ни души, ни на улице, ни в домах, нигде, только знаки «стоп», бессмысленные, когда нет дороги. Тоже тихое и большое. В детстве он однажды указал на почерневшее небо и спросил — «Куда делось солнце?». А может, это совсем не было в детстве — а короткое осознание. Сколько прошло времени и проходило ли? И дома с их желтыми стенами, пустыми окнами — так нагло врут в лицо. Одинаковые дома до отвратности. Дублируют картинки, восполняют пробелы. Алекс злится — он не разрешал никому заглядывать ему в голову. Он смотрит, пытаясь уловить движение за матовой дымкой неба, хотя бы краем глаза. За спиной очень реалистично зашумели автомобили, но Алекс не оборачивается. Алекс уверенно переходит дорогу, зная, что стоит лишь моргнуть, и картинка изменится, а может, он больше не вспомнит своего идиллического детства. Он понимает, он же не глупый — к нему давно залезли в голову. Грязными пальцами. Он наблюдает, как дома тонут в земле, ломаясь, как мокрый картон. Дрогнет скоро трава, и появится на ней голубая сетка. И круглая тарелка — обычно чёрная, но на чёрном фоне она будет белой или ярко-желтой, пародия на восьмибитовое солнце. Иногда бывают более открытые заявления — двери. Четырёхугольник, врывающийся в пространство грубо и неактуально. Почему-то все думают, что самое любопытное для людей — это двери. Двери-двери-проемы-отверстия. Маловато фантазии. Он проходит мимо домов, но боится заглядывать в окно. Не хочет увидеть себя. В окнах все плоско, как на афишах. Алекс не помнит, откуда он знает, что такое «афиши». А потом понимает, что толком не знает, почему он думает, что впереди — именно «кладбище». Нет никаких доказательств, что это кладбище — это успокаивает (должно успокаивать). Он ещё раз ругает голос в голове, телефонной трубке, и, наверное, в дожде. Алекс терпеть не может кладбище. На кладбище его несколько раз пытались поймать. Возможная причина: там находится выход, кран, баг. Вторая возможная причина: браконьеры. Третья… Алекс решает не верить в третью причину. Идти сквозь тунель, а там он хочет вскрикнуть, взвизгнуть, заявить — «Я все знаю». Давит. Сверху, сбоку, снизу. Алекс усиливает шаг, будто поможет, перед глазами пляшут хлопья искр. Он хочет надеяться, что зловещая темнота в туннеле ничего не значит. Какая нелепая слабость. Фонари на фоне тлеют, и все снова ощущается хоть капельку настоящим. Шум машин, как приятное воспоминание. Алекс смеётся, чтобы прогнать. Прогнать фигуры, скопившиеся у выхода, мусор. Схватят, задушат, повесят на стенку. Он выходит, мысленно выбивая ритм. Победоносная дробь в голове. Представил — большой барабан, и раскаты грома под туннелем. Мусор разбегается, как сухие листья из-под ног. Наверное, их напугал смех. Алекс хочет напиться, желательно до беспамятства. Но до беспамятства не получится. Он готов это заявить — голосу в трубке. Мир становится черно-белым, но девочка в зелёном платье выглядывает из-за надгробной плиты. И смеётся тихо-тихо, и что-то напевает. Возможно, песенку, которую из головы достали — зачем-то думает Алекс. Нервозно отворачивается. За слабость себя не ругает. Он ненавидит кладбище. Тут слишком все квадрантное. Ноги тонут в пиксельной земле. Холод — это девочка близко. Алекс предпочитает называть это девочкой. «Мне скучно» — говорит он. Девочка смеётся. «Ты ей не верь» — вторит голос из телефона. «Сэр, сэр» — зовёт девочка. Какая жалкая пародия на голос. Он идёт, а квадратные надгробия множатся. Кладбище превращается в лабиринт, а девочка бежит с одного к одному, наблюдает. Алекс не смотрит в её сторону, а она что-то все говорит, говорит, говорит. Пока не называет его «Лексо». «Ты ей не верь» — повторяет голос из дождя. А девочка, смеясь, кричит: «Давай, Лексо, куда идёшь-то? Мне скучно!». Алекс клянётся себе, что он не обернётся. Незадача — вспоминает чёрный космос и алюминиевые стены. Поздно. Но держится, не оборачивается. Вспоминает много-много расчётов и математических задач. Вспомнил, как писал математические задачи, решал их, когда было очень и очень страшно. Алексу не очень страшно. Оттенок страха. Понарошку. «Давай напьёмся» — все кричит девочка, хохоча, а Алекс не выдерживает, закрывает глаза. И слушает шум автомобилей, которых нет, и сирены — где-то далеко. Иногда Алекс думает, что это птицы, а не сирены. Но проверить нельзя. Сирены больше напоминают дом. Знакомое место — автобусная остановка. Посреди кладбища стоит, облепленная сорняками и кустами. Опять над ним смеются. Что-то холодное до липкости хватает его за ладонь. «Сэр, сэр». «Я не верю» — отвечает Алекс, пытается выдернуть руку. Скоро кладбище закончится — вон там уже видно зелёные фонари. Он идёт по тропинке, и думает, почему же никак не начнётся дождь. И почему не звонит ни один телефон. Ему так не хочется смотреть, кто или что взяло его за руку и ещё больше ему не нравится, что его все время называют «Лексо». Это же так несправедливо. Алекс смотрит под ноги и думает или говорит «Я давно понял ваш секрет, все поняли, зачем делать вид дальше?..». «Мне скучно» — отвечает в правое ухо. «Потому я никогда тебя не любил, слышишь?». «Ты на меня совсем не смотришь!» «Потому что я тебя совсем не люблю». Липкая ладонь отпускает его, сжимает руку на прощание. Плачет. «Все равно ты сюда придёшь и тогда…». «Никуда я не прийду. И не уйду тоже. Не смей мне угрожать, слышь?». Кладбище обрывается, он даже не доходит до последнего надгробия. Девочка плачет за спиной. Перестало быть холодно. А Алекс точно теперь все знает. Он давно знал, а теперь уверен. Алекс падает. Под спиной — кровать. Зелёный потолок. Отвратительного зелёного цвета, такого же цвета — небо. Он уже привык, что кровать находится в любом месте. Потолок, небо, колпак, коробка — одно и тоже. Лампа рядом. Прикрывает лицо руками, массирует глаза. «Зачем, — говорит или думает. — Зачем, когда все всё знают, напоминать и доказывать? Что хочешь, или хотите, или хотели, или хотел добиться, доказать, слышите, а?». С трудом встал, протянул руку — потянул простыню, стянул потолок, и только тогда смог подняться на кровати. Когда на кровати сел, все уже выглядело обычно, и потолок… Небо на месте. Автобусная остановка, укрытая зарослями сорняков. А там уже и бар через дорогу. Зелёный крест в воздухе, там, за углом — церковь, пустая, но ухоженная. Там никогда никого нет, только внизу, в катакомбах, кто-то иногда хихикает и спотыкается. А Алекс все знает, поэтому он бежит в бар, через дорогу. По дороге никогда не ездят машины. А все вокруг — деревня, как в детстве, и небо на секунду, такое голубое и родное. А дальше — пропасть, упадёшь вниз, и что будет дальше? Отвратительно зелёные стены. Девушки танцуют в блестящих платьях. Все кажется нормальным. Алекс ничему не верит. Возможно, где-то там даже играет оркестр. Люди сидят с замершими лицами. Кто улыбается, кто грустит. За барной стойкой — он узнает его, интуитивно — Франц. Улыбается, а лицо злое. Алекс подходит к нему, садится, и первое: — Слышь, я хочу напиться. Франц смотрит на него, с таким же злым лицом, но говорит спокойно: — Будто тебе это поможет. — Может быть, мир станет чуть нормальнее, понимаешь… — Нет, ты просто прошёл через кладбище. — Нет… Нет. Я сразу, давно хотел. Скучно, очень скучно — никогда ничего не предугадаешь, и пустота вокруг. Скучно. — Я давно хотел встретить тебя. Алекс оборачивается. Лицо Франца уже не злое. Хотя наверняка притворяется. Он не может притворятся, Алекс считает, что знает его, ведь это его голос в трубке, наверное, в дожде. Алекс вспоминает белую комнату с бежевой тюлью на окне. И он кому-то улыбался, так радостно и искренне, что в это тоже не верится (или не хочется верить). Кто-то его фотографировал, а он тогда ненадолго был счастлив. — Я тоже давно хотел встретиться, но мне не нравится… Ох, мне так много что не нравится, во всем, всем этом, — говорит Алекс, берет стакан. Но не пьёт, только трёт стеклянные стенки. Думает, предпочитает думать, что стеклянные. — Почему не пьёшь? Ты же хочешь напиться, а, Лексо? — Че еще за Лексо? Меня так редко называют, и ты туда же. Кто знает, вдруг там будет наркота… — А разве не везде?.. И это не то, что ты хочешь? — Слышь, а мне интересно — ты все знаешь или один из этих, а? — А что тут не знать? — Мне кажется, я догадался о правильных выводах, а ты нет. Там навряд ли наркота. — А как иначе мир может быть другим? — голос Франца звучит чересчур спокойно. — Ты так говоришь будто мы на Земле. А наркота там, чтобы весь мир казался нормальным. Но я думаю — вдруг они просто хотят меня поймать?.. Я ведь почти поверил, понимаешь… В глазах Франца — недоумение. Алекс не сразу смеется. Он убеждается: недоумение не сменяется ни осознанием, ни ужасом, ни злостью. — Лексо — так меня называла доктор Лавинье и доктор Абендрот, — как ни в чем небывало продолжает Алекс, перестав смеяться. —Ты — Франц Абендрот? Я, видишь ли, никогда не задумывался над фамилией, а ведь это нормально — помнить об этом. Но здесь мы вообще почти не думаем, да? — И когда ты это понял? — Когда ты позвонил мне впервые. А сегодня убедился. А помнишь крыс, а, Франц? — Каких крыс… — Мы называли их крысами, черт знает, как они по-настоящему звались. Мы тогда ничего не знали о них. А еще я думаю. Такие штуки — аквариумы. И террариумы. С пластиковыми водорослями и мертвыми ветками. — Нет, не очень хорошо помню. — Зря. Тебе нравились золотые рыбки. Я думал еще, такая глупость, разве рыбе не все равно, что водоросли пластиковые? Она ведь должна понимать, что она не дома. Сдался ей этот пластик или резина. А сейчас понимаю, слышишь, понимаю, что это не глупость. И скажи мне — ты же видишь золотых рыбок под потолком? Или мяукающих. Или в ветвях деревьев. А ведь мы тоже ничего не знали о крысах… Куда их деть не знали… — Я понимаю к чему ты клонишь, — Франц глядит в одну точку. И все, все вокруг, как картинки, не слышат их.— Но я не согласен. Иначе бы мы не могли говорить. — Говорить как или что? — Я ведь говорил с тобой через дождь и телефоны. — Я думал, это просто неправильный перевод. — Нет, я все понял первым. А ты только вторым. — А может быть, — произносит Алекс уверенно. — Может быть, мы одновременно обо всем догадались. А может и не догадались — а всегда знали. Но не хотели осознавать. Или они не хотели, чтобы мы осознали, послушай! — Ты все время зовёшь меня, — произносит Франц. Алексу кажется что он звучит невероятно грустно. Алекс морщится — за это хочется накричать, потом расплакаться, и начать вырываться. А люди вокруг — их не слышат. Иллюзия они, сдались, или все сразу — смех, без слез, отрешённость… Нету горя, нету ужаса, умерло все или спит. А небо над баром чернеет. И в окне — зловещая пустота. Но Алекс хочет верить, что там звезды. Он хочет притвориться, что там звезды. — Нет, почему же, просто я так говорю. — А может быть, тебе кажется, что я тебя не слышу? Что я далеко, м? Может, тебе все время так кажется или ты не веришь, что тебя можно услышать, — с напором продолжает Франц совсем близко в ухе. — Психолог! Психолог ты паршивый! Ты ведь такой, каким я тебя представлял, а значит, я знаю тебя, понимаешь? — Конечно, знаешь, ты сам сказал, что знаешь. Но ты не знаешь, когда ты меня узнал. Быть может давно, а может, я тебе показывал свою фотографию. Ты видел её во сне. — Сон, — Алекс нервно смеётся. — Какой ещё сон. А знаешь, как бы мне хотелось потерять этот твой сон. Потому что неразбериха жуткая в последнее время. Сон, где сон? Как бы хотелось поспать, поспать по-настоящему! Проснуться и отличить… В уверенности… — Когда-нибудь ты обязательно проснёшься, Алекс, поэтому я хотел встретиться, я ведь понял… — Мы не спим. Франц, понимаешь, не спим, не спим. Тебя обманули. Мы просто не знаем… Ты не хочешь смотреть правде в глаза, Франц, не хочешь! И я понимаю, очень понимаю, правда страшная. — Лучше помолчи, — отвечает Франц. Его лицо становится злым. Алекс не глядит в его сторону. Он заказывает алкоголь, но не помнит, что именно, весь алкоголь на вкус одинаков. Он пьёт и пьёт, ещё и ещё, и не знает, пьяный он или нет. — Пошли отсюда. Пошли побродим, — говорит Алекс, хватает Франца за плечо. — А ведь когда-то, я и Лавинье… — Алекс умолкает на середине. Он помнит тюль, светлую комнату, запах отеля, дисплеи и математические расчеты. Помнит вкус кофе с овсяным молоком. Помнит, что он и Лавинье когда-то танцевали на крыше гаража. Небо было синим, розовым, сиреневым, оно никогда, никогда не было сплошного цвета. Помнит белые алюминиевые стены. — Да, когда-то, — отвечает Франц с пониманием. — Ты как часто все вспоминаешь? — спрашивает Алекс. В ответ Франц растеряно пожимает плечами. А Алекс думает, что он в очередной раз что-то осознал. Едва ускользающее, но он повторяет, повторяет мысль, чтобы она не ушла, как другие мысли, другие правды. — Пойдём же, пойдём, а, — просит Алекс. Франц что-то царапает на салфетке. «Одиссей». Алекс думает, что вот-вот разозлится не на шутку. — Ты же знаешь, что такое «Одиссей», да? И я говорю не о мифах, слышишь? — Знаю, — отвечает Франц и в его голосе снова злость. — Конечно знаю. Мы оба слишком много знаем. — Не мы знаем, а все знают. Думаешь, — Алекс смотрит по сторонам, на людей. — Они не умнее нас? А если так, то они могли бы узнать, запросто узнать как делать роботов, ну! Он берет Франца за руку, тянет за собой. — Я помню мокрый асфальт, — говорит Алекс, уводя Франца все дальше, дальше, — помню, что кто-то думал, что я умер, наверное, вы все думали. А это просто ловушка. Он бежит, ведя Франца, а Франц идёт слишком послушно, по пустому коридору, с пустыми стульями и столами в слабом желтом свете, идёт прямо в стену. Разворачивается в последнюю секунду — за углом — дверной проем. Они стоят среди стиральных машинок. Стоило только пройти через бар — который, как все вокруг, стал пустым, бесконечным лабиринтом. — Они даже не знают, зачем нам стиральные машинки, — говорит Алекс. — Мы обязательно вернёмся домой, я ведь узнал все, мы всего лишь спим, — умоляет его Франц. Сидит старик, скрючившись, трёт в руках чёрную коробочку, возле единственной работающей машинки, на единственной пародии на скамейку. Они толком не знают, как выглядит скамейка. Бревно без углов с шестью ножками. Но в круглом окошке машинки мешаются краски. Нет одежды, только шум. А старик ждёт. И нажимает на кнопку. Все опять зелено-желтого цвета. И старик говорит время от времени «Мэйдэй». Старческим, дрожащим голосом. Потом, полностью разбито — «SOS!». Алекс садится рядом, Франц смотрит на него печально, но опускается рядом. Алекс слушает старика, нервно бьет ладонями по коленам. «Мэйдэй, SOS. Мэйдэй, SOS». И так все время. Без конца, без пауз. Франц, наверное, тихонько плачет, по крайней мере, нервно всхлипывает. Но Алекс не смотрит в его сторону, и хватает старика за плечи, подвигаясь близко к уху и пытается достучаться до его мозга. — «Одиссея» нет, профессор Гринд, нету «Одиссея»! Мы не вернёмся домой, слышите, мы никогда не вернёмся домой! Старик морщится, толкается, и говорит с большим надрывом в свой динамик: «SOS!». Алекс вскакивает, пока Франц беспомощно за ним наблюдает, и ударяет руками по машинке. Та не звенит, и твёрдая, как камень. — Сделана из глины, или чего-то похожего на глину. У нас нет оборудования, слышите? Профессор Гринд, вы были биологом! Теперь вам она ни к чему, — и Алекс смеётся, отчасти от бессилия. — Нам всего лишь нужно узнать, как проснуться! — Франц вскакивает со скамейки, хватает Алекса за руки, резко отводит в сторону, и Алекс очень реалистично налетает на стену. Она показывается также реалистично холодной, мокрой и жесткой. — Алекс, я же все понял, мы столько говорили! — Ты хочешь драки? — пытается вырваться Алекс. Он догадывается, что все-таки пьян. — Я помню, кто я, — уже почти в отчаянии произносит Франц. — Я киборг, у меня в мозгу — компьютер. Поэтому я смог говорить с тобой! Мой компьютер пробивается сквозь их наркоту, которую нам все время подсовывают, мы в масках, этой дрянью дышим!.. — Ты не понимаешь. Ты не спишь. Мы не спим, — Алекс улыбается, зная, что выглядит безумно, на самом деле его все глубоко достало. — Может быть, мы не на Земле. А если и на Земле, то они все переделали на ней… Алекс дергается, Франц также сжимает его рукава. Они падают, и оказываются не на кровати, а на таком же мокром, жестком полу. Алекс вскакивает первым, помогает Францу встать. На его лице — растерянность. Алекс снова ведёт, ведёт Франца по длинным коридорам. Зеленая трава, на стенах нарисованы облака. — День, — роняет Франц. Алекс идёт поспешно, по привычке прикрывает глаза. Снова — такой знакомый шум машин. Ясно представляется обычный, сине-розовый вечер, и желто-зелёный свет фонарей, красная россыпь фар. — Они ведь не знают, что такое кладбище. Их ИИ не понял этого. И поэтому там получился глюк. Или это ловушка, и хотят меня скушать. А я не помнил, что такое кладбище, — бормочет Алекс. — Только ты мне объяснил. Они заворачивают за такой неестественный угол, но облака на нем наклеены так реалистично. Горит оранжевым лампа с абажуром на гладком прямоугольнике с круглой ручкой посередине. Алекс и Франц сидят на кровати, плечом к плечу, и Алекс пытается не смотреть на зелёный, именно сегодня такой страшный потолок. И на коричневые стены. Тоже такие тревожные сегодня. — Где мы? — спрашивает Франц, будто тоже начав обо всем догадываться. — Мы у меня в комнате. Они сделали все по моим воспоминаниям, но я помню все в таком тумане… Не обращай внимание на то, что должно быть полкой, — Алекс, не оборачиваясь, поднимает руку вверх, имея в виду коричнево-серо-белую пульсирующую бесформенную субстанцию за спиной. — Я пытался её убрать или переделать, но у меня нет инструментов, понимаешь. И видишь — кровать неправильная. — Кажется правильной, — утешает его Франц. — Кажется, но не на самом деле. Алекс падает на спину, массирует веки, снова. Это помогает убедиться в реальности, очень неправильной. — Я понял все не один, я понял все с доктором Лавинье, — говорит Алекс. — А ещё — в каждой локации найдёшь такого не сдающегося, как профессор Гринд. Которые все время орут «SOS», не понимая, что это бесполезно. Слышь, не знаю, что хуже. Не сдаваться, но зазря или обо всем знать, но тоже зазря. По крайней мере, мы тут не подохнем. Разве что от безнадёги. Мы не спим, я пытался. Я выпрыгнул, застрелился, слышь. Меня просто спасли, и очень быстро. Видимо, поняли, хотя бы, как работает наше тело. Лавинье себя зарезала. Нас очень быстро спасли. Мы даже понять не успели, как это было больно. — Я не пытался проснуться таким способом, — растеряно говорит Франц. — Но я нашёл тебя однажды на дороге. Тогда я не знал, что это ты. Вернее, тогда мой диск памяти ещё не начал… Я тогда не проверил свой бэк-ап. — Надо собрать всех таких Гриндов. И наконец вбить в их башки, что мы в зоопарке. И навряд ли вернёмся домой. — В зоопарке? — растеряно спрашивает Франц. — А тебе нравится думать о том, что мы спим. Хотя даже железка в твоей башке твердит об обратном, потому что то, что это сон, тебе даёт надежду. А за нами наблюдают их детки. Наблюдают и не понимают. А их ученые решили, что все понятно. Может, понимают лучше землян, что не очень-то гуманно держать нас все время в коробочках. Хотя черт его знает, может, просто, у них лучшая продукция коробочек. И они все равно экспериментируют. — Значит, двери, ходы, лабиринты… — Правильно, — говорит Алекс. — Ты же даёшь всякие пластиковые трубочки и колесики хомячкам, и подвешенные шины обезьянкам. Развиваемся мы, играемся. А не спим. Не бойся. Все равно ты смог говорить со всеми через дождик. Может, когда-то мы сможем с ними поговорить, и втолковать, что нам нужно что-то другое. И что их антрополога уволить нафиг надо. Алекс резко встаёт с кровати, оставляя Франца сидеть в «доме», обдумывая и доверяясь компьютерным расчётам. Алексу кажется, что он слышит, как шумят его диски в голове. Возможно, это доктор Лавинье каким-то образом позаботилась о том, чтобы её «норка» или «гнездо» была похожа хоть немного на что-то более-менее настоящее. Все равно кровать посреди луга под голубым небом без солнца и деревянная сцена с вывеской «караоке» выглядит не очень адекватно, но по крайней мере, кровать и сцена не вызывают эффект зловещей долины. Доктор Лавинье сидит, поджав ноги, на траве, упираясь спиной об спинку кровати. Веки подрагивают, возможно, она, как и Франц, пытается уловить связь с каким-нибудь более-менее пришедшим в себя, как Алекс. Но как только Алекс садится рядом, она открывает глаза. — Я пытаюсь понять, на каком языке они говорят, есть ли что-то, похожее на земное, — объясняет она спокойным голосом. — Если внимательно слушать, можно услышать, как они разговаривают. — Я тоже их слышу и чувствую. Сегодня почему-то особенно сильно, слышишь. Видимо, пришли их ученые или тип того. Она вздыхает, пододвигается к нему поближе и начинает массировать его спину. Алекс говорит: — Еще мне многое удаётся вспомнить сегодня. К примеру, я помню нашу квартиру. Быть может, когда я все хорошо вспомню, эта чепуха закончится, а, как думаешь? Быть может, они смогут хотя бы сделать нам что-то более нормальное, слышишь? — Я тоже пытаюсь вспоминать, — она кладёт голову ему на плечо. — Я вспомнила, что ты мой муж. — А я давно это знал. Сегодня хотел предложить заняться репродукцией. А если за нами наблюдают, это может быть им очень полезным, понимаешь… — Не хочу рожать детей вот в таком месте. Кто они тогда будут — земляне или?.. Мы даже не знаем, где мы! — Можно без детей… — Алекс вздыхает. — Я хочу забыться. Напиться не помогло, они не знают, что такое алкоголь. Скорее всего, они увидели, что ты принимаешь ежедневно таблетки и решили, что без них ты не сможешь жить. И у нас не получатся дети. — Тебе бывает интересно, как они выглядят? — спрашивает Лавинье. — И ты мне не рассказал, как прошла встреча с Францем. Алекс закрывает глаза, чувствуя, как Лавинье массирует ему спину. Её руки идут к плечами, а потом — за воротник и к груди… Снова вспоминает тюль. — Там не кладбище… Там дырка… А Франца жалко. — Он тоже говорил со мной через дождь. Скажи ему в следующий раз, что бежать не от чего. Она спросила о Франце, как будто бы они на Земле (или на «Одиссее» в их каюте) и с Францем была обычная встреча в земном баре (или баре «Одиссея»). Алексу нравится, что это не сон. Закрыв глаза, когда он снова слышит шум машин и звон сирен или щебет птиц (догадываясь, что на самом деле это чьи-то голоса), Алекс думает, почему та «девочка» отстала, когда он сказал ей, что не любит её. Наверное, думает Алекс и ему нравится это мгновение осознания, «эврика» — она проникла в клетку к людям и научилась получше читать их мысли. И он надеется, что её за это не накажут.