Эрериктобер'21

Когда Эрен смеялся, обмотанные вокруг его шеи мягкие перья покачивались в такт. Все в этом смехе — с момента, когда Эрен запрокидывал голову к небу, до тяжелого затяжного кашля и крови на поднятом к губам платке — было музыкой. Лучше даже той, что он писал. Леви не хотел его в это впутывать. Леви собственноручно его в это впутал. Те липкие столики, тот полумрак, та редкая пьяная публика. Тот живой взгляд и та яркая песня. Теперь от них не осталось ничего. Потухшие глаза и бездушная аранжировка. И толпы народа. Его стараниями. Он знал, что лишь единицам удавалось сопротивляться. Знал, и все равно привел Эрена в этот бизнес. Один кривой росчерк — пять лет сцены. Они оба думали, что это ему во благо. И оба ошибались. Когда Леви понял, что Эрен дорог ему не только как приносящий деньги чудо-мальчик, было уже поздно. Было поздно искать его по клубам и вытаскивать из пальцев свернутые в трубочку банкноты. Было поздно выковыривать стекло из бессильных, таких нежных рук. Было поздно замечать тоску в широко распахнутых зеленых глазах. Для всего было поздно. И для любви его — тяжелой, горькой любви — тоже. Леви слушал, как Эрен смеется на сцене. Слушал, как смеется в богатой гримерке, на красных дорожках, в элитных клубах. Он не верил этому смеху. Не верил до тех пор, пока этот смех не прозвучал из уст лежавшей на койке тени. Тени, не Эрена. И тень эта смеялась так искренне, так открыто, что Леви хотелось кричать. Он признался ему. И Эрен рассмеялся ему в ответ. Потому что тоже любил. По-детски наивно, отчаянно и неумело. И клубы, и банкноты, и кровь меж тонких пальцев — все было для Леви. Лишь бы он пришел, лишь бы увидел. И тоска в тех зеленых глазах кричала «люби меня», только Леви не слышал. Так сильно, так глубоко прятал свое, что не заметил чужого. И слишком, слишком поздно понял одну простую, ужасную в своей очевидности истину — любой человек конечен.