Несдержанность

Чонин был, откровенно говоря, странным. От него зачастую неприятно пахло, душ, мыло и щетка были не про него, волосы вечно в беспорядке и грязные, засаленные, неприятные наощупь наверняка. Одевался он тоже отвратительно. Все старое, поношенное, и не потому, что денег не было. Стирать ему тоже не нравилось. Из плюсов Чан мог выделить только лицо. Оно было милым, по юношески подтянутым и свежим, даже не смотря на некоторое количество воспаленных прыщей и темную густую щетину. И тело у него было неплохое: стройное, вернее, тощее и совсем без мышц, покрытое там и тут волосами. Потому что мужчина, хоть этого и не хотелось признавать. А еще Чонин говорил много малоприятных вещей. «Она такая сука». «Эта шлюха не дала мне». «Сраный педик». И, как вишенка на торте, «Ненавижу тебя». Чан ничего такого не сделал, чтобы заслужить ненависть. Просто жили они в одной комнате, а еще у Чана был регулярный секс и толпы поклонниц и поклонников, в отличие от самого Чонина. Чан мог только посочувствовать. Чан постоянно думал о том, что когда-нибудь не выдержит. Несдержанные выкрики, обвинения и истерики. Чонин был буйным. Его хотелось крепко ударить по лицу, чтобы заткнулся наконец, затащить в душ, а потом вытрахать до сорванного голоса, чтобы даже думать не смог после такого. У всего есть предел. Каким бы пацифистом Чан себя не считал, стерпеть всего в очередной раз не сумел. Бить, почему-то, в момент перехотелось, когда Чонин испуганно замер, словив раздраженный взгляд. Правильно, пусть боится, пусть дрожит и думает над своим поведением, пока Чан думает, как с ним поступить. Руки сами потянулись к его лицу, чтобы крепко сжать челюсть. На удивление, от Чонина пахло хорошо, не потом, не мерзким въедливым запахом готовки, а шампунем, гелем и легким одеколоном. Чан, кажется, потерял такой же. И Чонину этот аромат не шел. Слишком тяжелый для хрупкого, совершенно не мужского тела. Его волосы блестели от влаги, и Чан, не удержавшись, сжал пальцы на макушке, слегка оттягивая и перебирая, совершенно завороженно играясь с мягкими, удивительно шелковистыми патлами. Чонин, кажется, перестал дышать. И в Чане что-то щелкнуло. В последние дни он так редко слышал чертово «ненавижу», что стало как-то не по себе, что он не заметил раньше. Понятно. Теперь все стало предельно понятно. Чан сдвинул руку с волос к подбородку и крепко ухватил впалые щеки, провел пальцем по легкой щетине и растянул губы в довольной улыбке. Глаза Чонина все еще были испуганно распахнуты, а рот сжат в тонкую линию, не позволяя вырываться наружу и вздоху. Что ж, Чан тоже любит играть. Губы Чонина неприятно царапались, но обращать на это внимание не было смысла: Чонин все еще не двигался, поэтому Чан с наслаждением принимал то, что ему дают. Разжать зубы, отвести губу и скользнуть внутрь языком — не проблема. Завалить Чонина на кровать, раздеть и оттрахать — уже сложнее. Толчок в плечо Чонин не принял, отжил, начал ерзать и вырываться. Чан все еще был крупнее и сильнее, поэтому даже не почувствовал мелких трепыханий. А вот в одежду Чонин вцепился как голодный пес цепляется за свою еду. Хищно, с рыком, с боем и силой. Чан все еще сильнее. Перехватить руки ремнем дело секундное, даже напрягаться не пришлось. Уложить, зафиксировать и заласкать. Чонин еще минуты две противился прикосновениям горячих рук и влажности языка, выталкивал своим чужой изо рта, только сильнее распаляя желание, смешно дергался, когда Чан лизал подмышкой и крепко сжимал соски. Но, когда руки добрались до члена, тут же успокоился. Чан удобно ухватился за, прямо скажем, меньше среднего член, пару раз провел, сжал, погладил. Наконец привстал и развел ноги Чонина в стороны. Чонин стал совсем податливым, расслабленным, горячим и нуждающимся, сам закидывал ноги на чужую талию и тянул ближе, потираясь о жесткую ткань джинсов. Чан облизнулся. Тощая, как и весь Чонин, задница полностью помещалась в руках, позволяя Чану крепко держать тело при себе. Чонин распластался, покраснел, открыл широко рот и тихо простонал, когда первый палец ткнулся в простату. Чан знал, что это она. Ткнулся, помассировал, почувствовал, как чужой член в руке сильнее напрягается, убрал палец, продолжая массировать мышцы. Игнорировать разочарованный стон было нетрудно. Два пальца, три, и вот Чонин лежит, не понимая, где находится и что с ним происходит, а Чан целится, так, чтобы с первого раза и полностью. И, черт, как же это хорошо. Каждый толчок простреливал в позвоночнике, в ушах эхом отзывались чужие стоны и всхлипы, острые коленки неприятно упирались в бока. Но Чан потерпит. Он слишком долго этого хотел. А потом случился фейерверк под зажмуренными веками, тяжелое, надрывное дыхание в ухо и теплая влага на животе. Отвязывал Чан его гораздо дольше, чем привязывал. Секунда, десять, Чан лежит на полу с саднящей, пульсирующей скулой, наверняка уже порозовевшей, а Чонин натягивает штаны, так, на голый зад, майку и бежит, куда глаза глядят. В общаге он не появляется неделю. Ровно неделю, когда Чан успевает позлиться, погрустить, посожалеть и успокоиться. Когда Чан решает забить. Но забить не получается, потому что поздней ночью, когда время уже спать без задних ног, кровать со скрипом прогибается, а под боком становится тепло, и пахнет вкусно, но уже без Чанового одеколона в примеси. И обнимают его тощие руки крепко-крепко, как так и было. И, чего выебывался, спрашивается.