Жизнь обрела краски

      «Ты до сих пор не видишь цвета?» — вопрос, успевший стать частью Люмин, если не её полной сутью.       Да. Не видит. Ни цвета, ни другие оттенки. Весь её мир поделён на чёрное, белое и серое. Её мир — мрачная тоска. Холст, который она не в силах расписать яркими, такими насыщенными красками, словно в них дышала сама жизнь. Люмин не могла увидеть, рассмотреть, запомнить. Потому что девушке не хотелось запоминать могильный оттенок серости — ей от него уже хочется отмыться, выбелить данный цвет из радужек своих глаз. Золотых, как ей говорят, глаз. Имеющие крапинки у зрачков и переливающиеся жёлтым на солнце. Глаза Люмин — это и есть золотистое солнце, но вот его цвет она совсем не представляет. Как и другие существующие оттенки мира, в который попала с недавних пор. Её главная задача — воссоединиться с братом, продолжая терять себя день за днём в серости жизни, её черных красках. Соулмейт? Люмин об этом некогда думать. У неё нет времени.       Времени на себя.       «Паймон бы многое отдала, лишь бы твоя жизнь обрела краски!», — путешественница искренне благодарит всех Архонтов за встречу с милой феей. Помощь малышки имеет для неё неописуемую ценность — это некий спасательный буй, за который Люмин может ухватиться рукой, если внезапно наступит шторм и послышится гром.       Ведь она чувствует себя слепой.       Не видящей красоты раскинувшегося перед ней мира.       Неизведанного, но который хочется изведать.       В красках.       Люмин знает, что трава имеет зелёный цвет, а вода отражает оттенок неба. Море на глубине наполнено синевой и ей так хочется проникнуться этой синевой, увидеть собственными глазами перелив одной краски в другой, более светлый на мели. Девушка слышит восторженные крики радости, изумления горожан, когда ночной купол Ли Юэ, хранимый звёздами, взрывается искрами огней — ослепительных, блестящих, цветных, которые не способна увидеть не серыми. Она смотрит, вникает, погружается в бело-серые блики на чёрном небе, словно утонувшее в самой мгле, и не может найти в себе силы предотвратить слёзную печаль, скатившуюся с щеки.       Ей кажется, что она тонет точно также, как и небосвод.       В этом чёрном, мёртвом цвете.       — Паймон грустно, когда грустно тебе, — и девушка понимает, что даже милая фея не способна вытянуть её из состояния собственного бессилия, отчаяния и безысходности. Собственной ловушки. Чёртового серого цвета.       — Я в порядке, Паймон.       Ничего не было в порядке.       Она просит малышку рассказать ей про оттенок моря снова и снова, пока вероятный, но воображаемый цвет не возникнет перед глазами Люмин, обманывая девушку фантомной дымкой. Путешественница обещает себе больше никогда не проявлять слабость, не позволять слезам бездумно скатываться ручейками по лицу, но данное обещание нарушается снова и снова, стоит Люмин испытать на себе самый отвратительный грех.       Зависть. Чёрная.       «Цвета — это потрясающе!», — доносится чужой голос.       «Вчера я встретилась с родственной душой. Мой мир буквально озарил радужный свет», — слышится вновь.       Девушка часто представляет, задаётся болезненным, но таким воодушевляющим вопросом: каково это, когда ты сталкиваешься взглядом с тем самым? Когда серое полотно окружающего тебя мира с глухим шелестом падает к вашим ногам? Когда твоя жизнь обретает краски?       Представляет и представляет.       А после разбивается о реальность.       Серого цвета.       Прямо как сейчас — Люмин стремительно убегает от миллелит, успевших объявить по округе Ли Юэ о подозрительной личности, маневренно скрывающейся с уголков освещённой фонарями улицы. Девушка с остротой в горле открывает в себе второе дыхание, бежит, что есть мочи и быстро-быстро передвигает ногами, когда спускается с лестницы. Но неуклюже подворачивает стопу, скатывается вниз, ругаясь шипением от дискомфорта и сразу встаёт, когда военная сила преграждает дорогу на выход, на желанное спасение. Паймон паникует, вертит головой в разные стороны, безуспешно надеясь придумать план, но обе уже прислоняются спинами к плоской каменной стене, отчётливо слыша, как выкованная клетка их ловушки закрывается на прочный замок.       — Отставить сопротивление! — кричит военный, нацеливая на Люмин оружейное копьё.       Но Люмин не привыкла слушаться.       Не привыкла играть по чужой указке — маленький, завывающий вихрь на её ладони тому подтверждение.       — Паймон, закрой глаза, — твердит она порхающей, испуганной фее, собираясь нанести первый удар.       Второй рукой вызывает перед собой орудие защиты, как внезапно разносится громкий шорох сверху. Нежданный, негаданный, он был точно стрела. Выскочивший буквально из ниоткуда молодой человек приземляется перед ней и одним махом боевого оружия отталкивает миллелит подальше, отправляя в дальний, точно неприятный полёт. Позади Люмин — стена, но сейчас ей кажется, что стена — это тот самый незнакомец, устранивший силой Глаза Бога военную организацию. И она была за ним словно в безопасности. Надёжно скрыта от чужих лиц. За его стеной.       Движения парня, точно выкованные из стойкого железа, носят в себе смертоносный характер.       Он — это стихия.       Разрушительная.       Смывающая с места.       — Ты не ранена? — да, точно разрушительная.       Потому что когда незнакомец поворачивается, когда целится своими глазами в её — она теряется.       В ярких оттенках, вытесняющих серость.       Люмин видит красный, она видит зелёный и синий.       И ещё много других цветов.       Но что более важно — она видит море.       Во взгляде... своей родственной души?       — Так вот как выглядит солнце, — восхищённо произносит лучник, отзывающий оружие и всматривающийся в её зеницы, беззастенчиво впитывающий золото девичьих омутов.       Девушка считает, что видеть цвета — это мечта. Что цвет мечты — это и есть синий.       Незнакомец выглядит таким знакомым, как будто родным, а незримая нить судьбы уже натягивается между ними.       — Вот мы и встретились, принцесса.       Его улыбка — окрыляющая, а оттенок волос — забавный. Рыжий. Милый. Точно солнечный, поцелованный солнцем. И он ещё спрашивает, как оно выглядит? Она любуется приподнятыми уголками чужих мужских губ. И в ответ улыбается сама, ведь мир в цвете — лучший мир, в котором ей довелось быть.       Её жизнь имеет оттенок синевы.       Её жизнь обрела краски.