Питер любит

Он любил Нью-Йорк. Весь город: и родной Квинс, и полный других культур Бруклин, и опасную Адскую Кухню, и богатый Манхэттен. Он находил его прелесть во всём — от высоток, на крышах которых так удобно было наблюдать за городом, до мусорных баков, мусор в которых не раз смягчал его приземления (особенно на первых этапах). Он любил простоту. Так глупо и по-детски, но она успокаивала. Простая еда, простая одежда, простой парень, неловкий и смешной. Простота стала отдушиной, как и прогулки по родным кварталам, полным откровенно бедных, но зачастую счастливых людей. Смешно. Когда-то он мечтал сбежать от всего этого, мечтал дать родным — тёте, остальных время оставило себе слишком рано — лучшую жизнь. Дать возможность не гробить своё здоровье на десятке подработок, сумасшедшей белкой мечась от одной к другой в сложном графике, не прощающем ошибок. Когда-то он засматривался на всех этих богатых, знаменитых, влиятельных, следя за ними, их жизнью, на экранах телевизоров, страницах в журналах и газетах. Следя за ними вживую, разнося подносы, принимая заказы, мешая коктейли в редких сменах на баре. Теперь ему подносят с поклоном изысканные блюда, в которых не понять, ты мясо ешь, рыбу или и вовсе зелень. Ему кланяются услужливые администраторы и метрдотели (его на самом деле уже даже не заботит, одно и тоже это или нет), перед ним открыты все двери. И уже за ним следят чьи-то внимательные, пустые или ненавидящие глаза. Он прошёл через многое, чтобы достичь то, что имеет. Поэтому так глупо сейчас сбегать на другой конец города, лишь бы побыть… обычным? Потравиться некачественной едой, тако там или бургером с резиновой котлетой, поносить мешковатые джинсы в пятнах и потёртостях не от дизайнерского замысла, а потому что он неуклюжий и вечно норовит если не упасть, так вымазаться чем-то. Стать другим человеком, и как хорошо, что для этого ему нужна лишь другая одежда и никакого лака для волос. Это… так просто. Раз, и ты никем неузнаваем, будто Хогвартс (или Ильверморни, на худой конец, он же из Америки, как-никак) существует и кто-то из его учеников взмахнул палочкой — и наложил заклинание отвлечения внимания на него. Какая прелесть. Какая глупость. Просто его идиотская жизнь.

***

Питер сидит на краю крыши высотки и сосредоточенно жует шаурму, не обращая внимания на текущие по рукам капли соуса и жира. Они текут и текут, до локтей, чтобы сорваться затем и стать очередными пятнами на асфальте. А ему всё равно, хотя, казалось бы, такой боец (герой, ха-ха), а мусорит… Смешно. Питер фыркает, чуть не давится, кашляет, но, перестав, — вновь вгрызается в лаваш, полный мяса, капусты, морковки и специй. Прям куча-куча специй, и когда только пристрастился. — Тыковка!.. Ах да. Точно. С тех самых. — Тыковка так аппетитно ест, что никак нельзя не присоединиться! Нет-нет-нет, ты неправильно всё говоришь, глупость-глупость говоришь, Белый! И ты туда же! Пфф, Питти, не обращай на них внимания, лучше подвинь свою Самую-Лучшую-Попку-во-Всём-Яблоке, всё с большой, кроме «во», это важно! — Рядом достаточно места. — Питер фыркнул, но послушно подвинулся. Ему не жалко. — Оно не нагрето твоей попкой! — Дэдпул, как всегда в костюме и в компании сшибающего рецепторы Питера металлического запаха крови, сел на его прежнее место и запустил руку в пакет, который притащил с собой. — Тако? Специально на двести девятнадцатую за ним гонялся, он там лучший во всём Яблоке. Даже Белый это признаёт, а это многое значит. — Нет, спасибо, — вежливо улыбается Питер и слегка смущённо морщится: — Это вторая уже, поэтому я не голоден. Лучше не упоминать, как он забирался на крышу с двумя огромными шаурмами (или всё же шаурма? Она во множественном числе склоняется или нет?) в руках. И очень хорошо, что у этого действия не было свидетелей — он особенно за этим следил, ибо позора потом не оберешься. Уэйд не отвечает, лишь закатывает свою маску до переносицы и вгрызается в тако. Так они и сидят, прерывая тишину только чавканьем да скрипом спандекса костюма Уэйда, когда тот перекидывает левую ногу на правую и наоборот. Хорошо. Действительно хорошо, если чему Питер и научился за годы — не лукавить перед собой. — Слышал тебе вчера голову оторвали… Опять. Всё нормально? — спрашивает Питер, доев и вытерев руки салфетками, в большом количестве взятыми вместе с шаурмами — он ведь прекрасно знал, насколько «талантливо» пачкается. — Нормально-нормально, — энергично качает головой Уэйд, раскачивается так, что чуть не наворачивается вниз — Питер инстинктивно его поддерживает за предплечье. — Я ведь Дэдпул, что мне будет, не волнуйся, Питти! Или нет. Волнуйся-волнуйся, Белый сказал — это приятно. Зато Жёлтый говорит, что это всё сопли, но что он понимает в этой жизни, да, Питти-тыковка-моя?! Питер смеётся. Отпускает руку Уэйда, чтобы прижаться головой к его плечу, и смеётся. Уэйд застывает — то ли удивлённый, то ли понимающий (с ним никогда не понять до конца…), а Питер всё смеётся и смеётся, это уже почти истерика. — Тыковка? — осторожно спрашивает Уэйд, и Питер машет рукой, типа всё норм, бро, не волнуйся. Питер вспоминает свою первую реакцию на Уэйда, на его бесконечные дифирамбы его попе в костюме — одно время он на полном серьёзе размышлял, как ему тот изменить, чтобы был менее облегающим. В итоге бросил эту гиблую затею — аэродинамика шла в далёкое и пешее, а законы физики изменять — Питер не настолько гений. Его приручили, как дикого зверька. А он и не против. Уэйд надёжный. И у него удобное плечо — пусть Питер уже перестал смеяться, он не спешит выпрямляться. Спокойно так. Порох, кожа, пот, кровь, специи и соус из тако… Запахи смешались в странную какофонию, но почему-то та кажется даже приятной. Питер размеренно дышит, языком смачивает пересохшие губы. Когда-то от этих запахов его выворачивало, спасали только фильтры в маске, а сейчас он получает удовольствие. Чудны дела твои, Боже. Уэйд несмело прикасается свободной ладонью к макушке Питера — и уже он застывает. Впитывает осторожные прикосновения грубых швов спандекса. Хотелось бы без них, но Питер уважает чужие желания. И границы. Иногда даже чересчур.

***

Короля делает свита, но окружение — всегда фактор. Фактор изменения, перестройки и подстройки. И «король» здесь — вознесённый на пьедестал образ. Он тоже послушно изменился и перестроился. Перекалибровал свои настройки под костюмы, запонки и шампанское вместо толстовок и пива с друзьями. Он принял и признал себя равным тем, кто был на вершине, и те в ответ впустили его в своё общество. Потому что так правильно. Потому что так выгодно. Потому что он никогда не был один: тётя, друзья. Ради них. Он потерял себя на какой-то миг. Или не миг — годы, но… Встреча на вершине с кумиром — маленькая фанатка внутри него тогда умирала от восторга. Так глупо, спустя время и время. Но к лучшему, пожалуй.

***

Питер любил спокойные вечера в мастерской. Химический запах новой версии паутины мешался с машинным маслом, кофемашина без перерывов выдавала капучино, а Карен, даже не спрашивая, включала The Wall на повтор. Иногда в такие вечера к нему присоединялся Майлз, садился в специально расчищенном для такого дела уголке — каждый раз новом, потому что к захламлению у Питера был самый настоящий талант — и делал уроки. Или просто стоял рядом, смотря восхищённым взглядом и слушая негромкую лекцию о новом составе паутины. Или конструкции веб-шутера. Или наблюдая, как ЭмДжей врезала Питеру стопкой документов по голове, что даже шишка выскочила, и его озарило о личности очередного суперзлодея. А совсем редко — всего два раза и было — поступал вызов от истерящего Нэда, что, дескать, Дэдпул совсем с катушек слетел и готовится штурмовать ПаркерКорп и уже даже обнажил катаны. В итоге в первый раз Дэдпул просто позировал для сумасшедших фанаток, а второй — пытался осу разрезать… Главное, что ему это всё же удалось, если бы Питер сам не видел — не поверил бы. И приходилось Питеру вести того в «святая-святых», потому что, заметив Питти-тыковку-принцесску, Дэдпул отказывался уходить. Но он не мешал, просто тенью слонялся за Питером, не напрягая, а… Расслабляя? Парадоксально. Но с ним было надёжно. Безопасно — даже чутьё, которое с возрастом начало работать без перерывов, вечно жужжа что-то на краю восприятия и временами жутко напрягая, замолкало с ним. Только с ним. Такого не было даже с… Питер замер на полдвижении. Неловко всё же поставил ногу на пол, махнул рукой Карен, прося остановить музыку. Задумчиво зарылся рукой в волосы, застывшим взглядом смотря на голограмму нового костюма Человека-Паука. Он… влюбился? Питер начал загибать пальцы, бормоча: — Доверие. Спокойствие. Уверенность. Тепло… — разжал эти четыре пальца, согнул по новой. Пошевелил большим. Со вздохом загнул и его: — Скучаю, — похлопал глазами. Резюмировал: — Ты попал, Питти-тыковка. — Питер, всё нормально? — раздался голос Карен, но Питер лишь отмахнулся. У него привычный мир рушится, шаблон рвётся и вообще — шоковое состояние. Конечно он не в порядке! Питер честно последние десять лет обходился лишь короткими интрижками на одну ночь. Как его… научили. И вот внезапно осознать себя влюблённым в убийцу-психопата… было как-то чересчур. Хотя кто как не Дэдпул заслуживал любви. Он ведь был… замечательным. Таким неловко-грубым, милым, внимательным… «Ох, Питер. — Он покачал головой. — Ты попал, дружище». Так. На пятом круге по мастерской Питер принял реальность такой, какая она есть. Прекрасно знал свою натуру, когда с головой в омут. Да и возраст давал знать, самообман уже как-то не по несуществующим сединам. Тридцать восемь уже, как бы он упорно не видел в зеркале поутру давешнего щенка-подростка. Осталось только решить, что же делать дальше.

***

Наверное, это было ожидаемо. Чем выше летишь, тем больнее приземление — сколько раз ему стоит набить себе шишек, чтобы выучить этот урок наконец? Ему никто ничего не обещал — «меня обманывать не надо, я сам обманываться рад». Он научился с улыбкой принимать то, что его считали смешным. Что его считали подстилкой… Одно время. Он научился мстить, с всё той же улыбкой. Он не был один: тётя, друзья — всё те же лица, всегда рядом, всегда за спиной. Он вырос. Действительно вырос и однажды сказал «спасибо» ему искренне. Он действительно был благодарен. Но ведь благодарность ничуть не мешала ненависти. Пусть такое чувство и недостойно героя.

***

— Святые чимичанги! Главную жопку нашей жизни обижают, как мы можем пройти мимо?! Нет, Жёлтый, «молча» — не ответ! Питер был как раз в гуще недо-клонов Гоблина, и даже со всей его силой и их «недо» — количество есть количество. А паутина у него не бесконечная. Поэтому помощь Дэдпула была как никогда кстати. Вместе они быстро со всеми справились, благо вместо того, чтобы истекать кровью и прочими неприятными жидкостями, эти недо-гоблины распадались водой. Дэдпул на это только недовольно скривился, обиженно со всех сторон осматривая катаны. — Тыковка, ну что за кошмар, ни единого кровавого пятнышка — мой день загублен зря, — начал он плакаться Питеру. — А я ведь так старался, Белый с Жёлтым азартно спорили, сколько нам придётся выложить за химчистку в этот раз, и — ничего! — В следующий раз искупаешься в крови, — рассеянно ответил Питер, пытаясь набрать в этот момент воды на исследования. Пусть портативная диагностика Карен ничего не выявила, на то она и портативная, в мастерской всяко лучше стоит. — Питти меня не поддерживает! — Дэдпул завалился ему на спину, обхватил за плечи, и Питер, не удержавшись на корточках, свалился на асфальт; колба с водой выпала и куда-то укатилась. Питер просто надеялся, что он успел её закрыть. Он даже не пытался встать, приплюснутой лягушкой лёжа под Дэдпулом, жарко дышавшим куда-то в шею — даже сквозь костюм чувствовалось. — Эй, Дэдпул, я, конечно, не против, чтобы ты на мне так лежал, но тебе не кажется, что место слегка не в тему? — Тыковка, — прозвучало хрипло, а затем тяжесть полностью исчезла с Питера, будто и не было её. — Не шути так. Питер перевернулся на спину, порадовался мимоходом, что они в районе контейнерных складов и что никаких свидетелей поблизости не было. Вздохнул и гибко поднялся, одним движением, будто перетекая. Он долгие часы учился такой пластике — в том числе и на пилоне, и да, во всём виноваты Нэд с ЭмДжей — и, заметив дёрнувшийся судорожно кадык Уэйда, понял, что не зря. То есть, конечно, учился он для большей эффективности в бою, но… Но. — Я не шучу. — Питер… — Хей, Дэд… Уэйд, я ни на что не намекаю и ни на чём не настаиваю, но… Я действительно не против. — Питер задумался и через какое-то время прибавил: — Где-то с тех времён, как при встрече на крыше перестал пытаться тебя оттуда скинуть, да. Уэйд всё так же молчал, и Питеру стало казаться, что он его сломал. Но ведь… Это же Уэйд. Ну, серьёзно. Сам Дэдпул. Он же не мог… Со всей своей паучьей реакцией Питер не смог никак среагировать, когда Уэйд внезапно оказался рядом, а затем и вовсе бесцеремонно задрал маску Питера и впился голодным поцелуем — когда Уэйд закатил свою маску, Питер, естественно, тоже не понял. Но ему было так пофиг на это в тот момент. Потому что впервые его целовали так. Грубо и нежно одновременно. С жаром обладания и трепетной надеждой. И твёрдые, шершавые губы, кожа в рытвинах и язвах на ощущение были намного приятней колючей бородки. Питер, как эксперт, говорит. Питер закрыл глаза и расслабился. Он решил эту головоломку совсем иначе, но и против такого пути не имел ничего против. Он не загадывал больше на «долго и счастливо», но умел ценить чужое тепло и поддержку. Ему не нужен весь мир — он его сам себе купить может — а вот тако с двести девятнадцатой ещё тёплое будет как раз кстати. Питер любит Нью-Йорк. И Дэдпула. Совсем чуть-чуть.