I still love you

      Прошло уже два года с её смерти... Два чертовых, два невыносимых года с того самого дня.       Мне стоило уже забыть её и жить собственной жизнью, для себя, но это слишком непосильная задача. Даже спустя два года боль в сердце так и не смогла утихнуть, что-то всё ещё съедает меня изнутри и не дает покоя по сей день: я не могу дышать полной грудью, я не в силах вычеркнуть эту девушку из "карты своей памяти". Сделать вид, что её никогда не было - нет, не могу... Каждый день - это наши воспоминания, которые, казалось бы, не представляют из себя ничего особенного, но именно сейчас, проживая день за днём, они не дают мне вернуться ко мне прошлому, тому два года назад, что считал всё это чем-то ненужным и обыденным.        Время лечит, возможно, оно так и есть, скажете вы, но с каждой следующей секундой, минутой, с каждым последующим часом и днём я хочу ещё больше чувствовать тепло её рук, слышать её звонкий смех, смотреть в её солнечные, наполненные радостью и беззаботностью глаза: хочу утонуть в ней, хочу утонуть в её любви ко мне.       Я не могу выкинуть её из головы: мне до сих пор снится её лучезарная улыбка на круглом румяном лице с её большими золотыми глазами, её блестящие и шелковистые волосы, которые так небрежно лежали на её маленьких, округлых плечах.       В этих снах она всё так же далека от меня, как был от неё далёк я в те дни: я пытаюсь окликнуть её, чтобы ещё на миг запечатлеть её красоту и нежность, но с каждым мгновением она отдаляется от меня всё дальше, и как бы я не срывал свой голос, как бы не пытался догнать её, я не могу достичь цели.       Каждый такой сон заканчивается одинаково: Эмма полностью исчезает из моего поля зрения, и, оставаясь один в кромешной тьме, которая сгущается сильнее и сильнее с каждой минутой, я просыпаюсь в холодном поту.       Наверное, в этих снах она думает, что так же одинока, как и при жизни, думает, что я забыл её, стёр из своей памяти как что-то ненужное и бесполезное, но всё совсем не так... Я так хочу коснуться её тонкого запястья, посмотреть в её сияющие глаза и сказать, как сильно я её люблю. Я всё ещё её люблю…       Если бы она только знала, насколько стала мне дорога за всё это время. Шли дни, недели и года, а я всё не замечал или не хотел замечать Эмму, но что-то волновало моё сердце в глубине юношеской души. Я не буду говорить, что наши отношения всегда были такими, наша связь была чем-то большим, чем между просто друзьями, но как обычно это бывает, осознание приходит слишком поздно.       Да, я не тот парень, который будет задаривать девушку цветами и одаривать комплиментами по поводу и без повода: я скуп на такого рода вещи, свойственные парочкам - они до сих пор бросают меня в дрожь. Я не романтик и не считаю, что обязан им быть: я тот, кто я есть.       Только после двух лет я начал осознавать и прокручивать у себя в голове все те нелепые и непонятные для меня поступки Эммы: то, как она познакомилась с Такемичи; то, как осторожно она спрашивала у меня об юкате в наш последний Новый год; то, как она вытаскивала меня на прогулки при любых удобных случаях. Всё это было ради нас, ради меня: она так хотела стать ко мне ближе, почувствовать мужское тепло, которое мог ей дать любящий парень, но я не смог, я не захотел… Вся моя жизнь, каждый будний и выходной день был посвящен Свастонам: починка байков, нескончаемые драки, смерть Баджи, Казутора и Паччин - все эти события легли на наши плечи. Мои мысли были только о делах банды и только об этом.

2 годами ранее

      Оказавшись перед уже хладным телом Эммы в палате госпиталя, мои глаза снова и снова разглядывали её с головы до ног. Не веря происходящему, я несколько раз оглянулся на дверной проем, надеясь увидеть там ехидные лица Майки и Такемичи, которые всё это подстроили. Думал и верил, что с минуты на минуту услышу яркий и громкий смех Эммы, которая уже не силах была сдерживать себя и притворяться "мёртвой", но это были лишь мои мечты, которым уже не суждено было сбыться.       Её лицо уже не отливало таким приятным розовым румянцем, она стала частью той больничной комнаты: такой же тусклой, как плитка на стенах, белый цвет которой уже стал превращаться в серый, как постельное белье, которое было изорвано почти везде. Она угасла... Лицо её было усыпано множеством мелких ссадин и царапин, которые теперь навсегда останутся на её белоснежной коже.       Эмма была словно забытая собственными хозяевами маленькая фарфоровая кукла, потрёпанная временем.       Она устала… Но теперь пришло время отдохнуть и забыться, но только не мне.       В палате были только мы одни: голые больничные стены с уже потрескавшейся плиткой и одна единственная койка, стоявшая возле окна. Из огромного незашторенного окна яркие лучи солнца падали на неё, словно софиты, знаменовавшие конец её рассказа, что пора прощаться со зрителями и уходить с высоко поднятой головой. Ведь так оно и было: в моей памяти и сердце Эмма запомнилась как маленькая, глупая, но по своему милая девушка со своими причудами и странностями.       Спустя день после смерти Эммы и битвы с Поднебесьем Хина пригласила меня на весьма откровенный разговор. За время нашей длительной беседы Тачибана высказала всё, что накипело: всё её недовольство, весь гнев, который переполнял её в тот момент, вся её печаль и отчаяние свалились на меня большим снежным комом.       Эмма была для неё дорогим другом, которого она ценила и любила от всего своего девичьего сердца. Хина ежедневно лицезрела, как светились глаза Эммы при виде меня, как она с нетерпением ждала нашей следующей встречи, как она часами болтала с ней о нашей прогулке по торговому центру.        После окончания нашего разговора я просто не нашел слов, которые смогли бы выразить то, что я чувствовал в тот момент: сердце билось так медленно, как будто это были последние минуты моей жизни, дыхание сбилось, в глазах на несколько секунд потемнело.        Идя по узким улочкам Токио, в голове была лишь она: её расплывчатый образ, её голос, отдававшийся эхом - всё это создавало ощущение, что она где-то рядом, возможно, стоит сзади меня и пытается что-то нашептать.       Придя домой, я молча пошёл к себе в комнату, игнорируя всех и вся. Зайдя в небольшое помещение, слабо напоминавшее комнату подростка, я тихо прикрыл дверь и направился в сторону кровати. Сев на край своего спального места, мои руки невольно накрыли моё лицо. Я не готов был принять реальность, я не готов был принять, что это происходит со мной, что это произошло с ней, с нами. Я всё ещё был в некой прострации и не понимал происходящего: комната плыла перед глазами, а в ушах мерзко звенело. Мои глаза были устремлены в одну статичную точку на протяжении получаса, а того и больше. Из окна подул прохладный осенний ветер, колыхавший шторы во все стороны, но я всё ещё сидел как статуя, не собираясь сдвинуться с места.       Где-то спустя час мёртвой тишины гнев и ярость начали наполнять моё сердце: на висках начали проявляться еле заметные вены, зрачки постепенно увеличивались в диаметре, дыхание учащалось с каждым последующим вздохом. Я готов был взорваться от злости, от злости на себя, от своей тугодумности и недалёкости. Меня уже трясло: я не знал, что делать… В ход пошли кулаки и стены, окружавшие меня в тот момент. Я бил настолько сильно, насколько мог: костяшки были все в крови, а стены теперь «украшали» следы крови, которые ещё долго будут напоминать о сегодняшнем дне.       - Зачем? Почему? Тупая ты скотина! – истеричным голосом проносилось у меня в голове. Я видел в этом куске бетона самого себя, весь мой гнев отразился на этих блеклых стенах.       Я не мог больше сдерживаться, хотелось просто кричать без остановки до потери голоса, пока все голосовые связки не порвутся окончательно. Медленно перешагивая с ноги на ногу, я подошёл к окну, наполненным одной лишь темнотой, в глубине которого расплывчато виднелся угасающий свет фонарей. Я набрал в свои лёгкие как можно больше воздуха и словно в последний раз крикнул:       - Сука! – протяжно и так громко, что на мой крик сбежались девчонки, работающие у нас, но я прогнал их, только завидев у себя в комнате: «Свалили все отсюда!»       Крик помог мне проснуться ото сна, помог вернуться в реальность.       Спустя несколько минут я ощутил на шее у себя что-то холодное, что-то, что обрамляло мою шею: это оказалось наше парное ожерелье… Наша связь с Эммой была не до конца разорвана её смертью. Частичка её души, её нескончаемой любви ко мне будет жить со мной.       Спустя несколько дней глава семьи Сано организовал похороны, ставшие для меня отправной точкой, сигналом, ясно давшим понять, что нужно жить дальше. На этих похоронах были мои последние слёзы, которые я пролил из-за Эммы. В этот день я последний раз смог увидеть её, я не хотел её отпускать, я хотел любоваться её белоснежным лицом, её глазами, которые никогда не откроются, её губами, которые никогда мне не улыбнутся. Она была красива, словно снежинка, которая прожила свою короткую неприметную среди других ежесекундно падающих с неба сестёр-снежинок, но тому, кому посчастливилось словить и запечатлеть тот мимолетный миг перед тем, как она растает, рассмотреть уникальночть узора, запомнит её навсегда, как её запомнил я.       Я был последним, кто прощался с Эммой: умом понимая, что пора, что надо отпустить, но сердцем... Мои ноги не могли сдвинуться с места, я стоял словно заворожённый, но спустя несколько минут ко мне подошёл дедушка Эммы.       - Сынок, пора отпустить... Ты любил её, а она тебя, и это главное. Живи дальше и не вини себя в смерти моей внучки, - почти шёпотом, вглядываясь в лицо Эммы, сказал глава семьи Сано, - не забывай...- уже отходя от меня, добавил он.       Руки слегка потрясывало, а глаза начали наливаться солёными от горести потери слезами, но, сжав руки в кулаки и вздохнув поглубже, я сказал своё последнее "прощай". Незамедлительно развернувшись, я быстрым шагом направился к выходу, чтобы лишний раз не испытывать соблазна вернуться и заключить эту хрупкую и маленькую девушку в свои объятия.       Выйдя из храма, я заметил, что понемногу начало смеркаться.       - Сегодня очень красиво...– ухмыльнувшись, мои глаза устремились далеко-далеко в небо, надеясь найти ответ. Недолго думая, я направился прямиком к своему байку, чтобы насладиться вечерним Токио.       Я мчался по освещенным улицам уже ночного Токио: семьи с маленькими детьми радостно что-то обсуждали, парочки сидели в кафе и болтали о чём-то, продавцы из ларьков всё так же громко и навязчиво зазывали попробовать их еду.       Картина не менялась, лишь повторялась из раза в раз, менялись только лица, которые также быстро забывались. Я всё прибавлял и прибавлял скорость, желая достигнуть максимума, наивно полагая, что это поможет мне расслабиться. Адреналин смог притупить это чувство лишь на время, но как только я снова оказался в своей холодной, маленькой и такой пустой комнате, меня снова накрыло...        Не снимая уличной одежды, я свалился на кровать и начал пристально разглядывать наши совместные фотографии с наших собраний, где мы такие радостные и окрылённые идеей создать новое поколение гопников. На этих снимках была и Эмма, но если быть точнее наше совместное с ней фото, который Мицуя сделал из полароида, и почему-то я не удивлюсь, если узнаю, что это была идея Эммы. Я рад, что провёл это время с тобой, но жаль, что слишком поздно понял, насколько сильно ты была мне дорога.       - Прости... Но я всё ещё тебя люблю.