Я, снова я и он

Свои одиннадцать Игорь празднует в кладовке с украденной у завхоза свечкой из церкви. Замок на двери вывернут с мясом, так что ничего важного там не хранят. С другой стороны, проникнуть туда ничего не стоит. Игорь догадывается, что ему влетит, если кто-то узнает о его ночных бдениях и краже свечи, и сидит в каморке со швабрами и вёдрами до того момента, пока от последней не остаётся лишь небольшая лужица. Ему нравится щекочущий нос аромат воска, который напоминает о том времени, когда всё было иначе. Ещё год назад были мама и папа, собака по кличке Шарик и торт с почти такими же свечами, как эта, но в один момент мир рухнул. Во всяком случае, так ему казалось. Аварию он не помнит. Воспитательница говорит, что к счастью. Игорь не согласен, но оставляет мысли при себе. Его никто не спрашивает, что он там думает и чувствует. Здесь законы простые. И жестокие, как ни крути. Прошло уже восемь месяцев, а кажется, что только вчера он впервые оказался в одиноко-серых стенах детдома после выписки из больницы вместе со смертельно уставшей соцработницей. Другие дети считают его потенциальной мишенью для издёвок. И завидуют, конечно. Мол, он жизни настоящей не знает, в детдоме не родился, а предки не алкаши-наркоманы, как у многих. Игорь злится и пытается дать отпор, пусть и выходит не всегда хорошо. Бить в ответ он учится слёту. Да и что ещё может сделать? Чуда не будет. Родители не воскреснут, а его не усыновят, как мечтают другие, пусть и говорят это небрежно, словно для них это ничего на самом деле не значит. Игорь теперь никому не нужен. Ни дядьке из Смоленска (или где он сейчас живёт?), ни жене его с двумя детьми от первого брака, ни бабке Дусе, соседке с третьего этажа, которая иногда забирала его из школы и угощала сладким чёрным чаем с карамельками. А уж друзьям родителей и подавно не нужен. Разве что Прокопенко немножко, но он так и сказал прямо, что взять его к себе не может. Не отдадут, что бы это ни значило. — Бюрократическая система… Она, понимаешь, нам, простым людям, не благоволит, — будто оправдывается Прокопенко, прийдя навестить его с кульком конфет «Метеорит» и виноватой улыбкой. — Пытались мы, ты не думай! И я, и Лена. — Я всё понимаю, дядь Федь, — говорит Игорь. Он врёт. Привычно уже. Вертит в руках подтаявший шарик «Метеорита», который так любит, но сейчас не хочет на него даже смотреть. Ничего он не понимает в этих взрослых заморочках, но думает, что от правды было бы легче. Он раздаёт конфеты соседям по комнате, которые в свою очередь закрывают глаза на его отсутствие в комнате после отбоя. Равноценный обмен. Лужица воска от свечи всё ещё горячая, и Игорь запоздало дует на неё, загадывая желание. Пусть он больше никогда не будет один. Неужели это такое невыполнимое желание, Бог, судьба, кто-нибудь ещё? Он сидит в полной темноте, считая через стенку ход древних часов на стене коридора, пока через узкое окно-бойницу не начинают проникать первые лучи солнца. Ему официально одиннадцать. Утром завхоз обнаруживает, что свечей в его каморке не хватает, но так и не может найти вора. *** Когда у других детей были воображаемые друзья, Игорь думал, что с ним-то уж точно всё в порядке. Ему настоящие нужны, чтобы до забора наперегонки, чтобы и молчать вместе уютно, и говорить обо всём, даже об информатике ненавистной, а не как с погодками в детдоме — те молчат даже как-то колко. Знают, что сын мента, и хорошего от него не ждут. А он от них. Странности начинаются в школе. Игорь не самый примерный ученик, но больше ничем, кроме учёбы, занять себя не может. При школе есть библиотека, там больше заумь всякая и книжечки совсем для детей, но иногда попадаются настоящие сокровища. Игорь любит «Графа Монте-Кристо» и пару раз увлечённо перечитывает «Одиссею капитана Блада», пока не кончается срок выдачи. Второй и третьей книги про капитана в библиотеке нет, и это расстраивает его куда больше, чем отсутствие друзей. Ещё есть шахматы, но своей доски у него нет, так что играть можно разве что с пьяницами у подъезда и стариками в парке, которые не всегда рады компании взъерошенного мальчишки в одежде с чужого плеча. Друзей у него нет, а вот врагов хватает. Взять хотя бы Мишку из пятого Б! Тот не раз задирает его на переменке, книжки из потрёпанного портфеля как-то пытался умыкнуть, чтоб испортить, даже подножки ставит, но Игорь всегда угадывает по конопатому лицу, что тот решил устроить ему пакость. — А что ты без Серёжки своего сегодня? — спрашивает Мишка вальяжно. Выходит смешно и как-то натужно. — Он-то уже ревёт, наверное, в туалете, как всегда. Быстро его достали! Игорь едва не спрашивает, что за Серёжа, но на про-во-ка-цию не реагирует. Ещё чего! У них на параллели Серёжа не один, потому что имя не редкое. Думает он, правда, о Серёже вполне конкретном, Разумовском, который с ним в классе не учится, но на роль ревущего в туалете вполне подходит. Его вечно задирают, то из-за волос, то из-за того, что детдомовский, то за то, что отличник. Серёжа рыжий, но не как Мишка, а потемнее и без веснушек. Он совсем тихий, и Игорь не может понять, почему Мишка называет именно его. С чего бы им не расставаться, разве они друзья? Мысль о том, что кто-то как всегда плачет, не надеясь на то, что ему помогут, ему не нравится совсем. Так быть не должно. Слабых защищать нужно, сильных тоже, пусть они не всегда этому рады. Так папа говорил. — Не твоё дело, — отвечает Игорь и спрашивает, не особенно задумываясь: — На каком этаже? — На третьем. Тили-тили-тесто… Конец Игорь не дослушивает, хватает портфель и бежит на третий этаж, где в одной из кабинок сидит Разумовский. В детдоме никому не просто, но тем, кто попал туда из любящей семьи, куда сложнее, и правила игры усваиваются быстро. Теперь Игорь знает, как плачут, когда злятся, когда грустят, когда на нервах поиграть хотят, и понимает, что ни один из вариантов не подходит. Для того, чтобы привлечь внимание, в туалете не запираются. Факт! Так что он быстро вычисляет, где прячется Разумовский (тут всё очевидно — все остальные с табличкой «не работает»), и без задней мысли стучит по фанере. Слышится отчётливый всхлип, но никто не отзывается. Игорь упорный. — Эй, открой! — говорит он в дверь и примеряется к ней ногой. Хотя бы на звук отреагирует. — У-уйди! — Не уйду, слышишь? Очень надо, а ты тут торчишь просто так. За дверью ещё раз всхлипывают, и задвижка громко отодвигается. Из кабинки высовывается лохматая рыжая голова, настороженно и медленно. Лицо у Серёжи всё красное, но не опухшее, даже злое какое-то, словно сейчас свою сумку в него швырнёт со всей силы, а не снова плакать будет. Игорь редко видит Разумовского, хотя живут они в одном детдоме и учатся на параллели, но его взгляд из-под длинной чёлки кажется смутно знакомым. — Чего тебе? — агрессивно спрашивает Серёжа. Игоря будто осеняет. Нужно его удивить, да, чтобы он думал уже о чём-то другом. — Я из милиции, — выпаливает он первое, что в голову пришло. — Поступило распоряжение, что реветь в туалете строго запрещено, когда работает только одна кабинка. — Не реву я! — возмущается Разумовский и смотрит загнанно, но его ничуть не смущает игра в гляделки. — Уже нет, — соглашается Игорь и вытаскивает Серёжу в коридор, где уже никого нет. Урок начался, но детдомовских искать не будут, ведь все и так уверены, что они прогуливают. — А чего ревел-то? Разумовский смотрит недоверчиво, но глаза тереть перестаёт. Они у него очень яркие, голубые, без всякой примеси тусклого серого. Плакать он снова, кажется, вообще не хочет, а вот показать, что утешители ему не нужны, собирается ещё как. Игорь на роль жилетки не подходит совсем, но внимательно слушать он умеет. Говорить чушь в духе «мальчики не плачут» Гром не собирается. Он не ждёт, что ему тут же душу раскроют, но Серёжа как-то подспудно его понимает и успокаивается по-настоящему. — Знаешь, кто такой Боттичелли? — Без понятия, — честно признаётся Игорь. Серёжа грустнеет, но кажется не таким взъерошенным, как раньше. — Вот и химичка не знает. — Дура потому что, — припечатывает он и ловит удивлённый взгляд. — Взрослые далеко не всегда умные. А что ещё? — У меня рисунок отобрали и порвали. Просто так, без всякой причины, — добавляет Разумовский совершенно спокойно. — А может потому, что я странный. — Чушь какая! — не выдерживает Игорь. — Не знаю, но Мишка выглядит куда страннее тебя. У него на лице как будто марсиане аварийную посадку сделали. Серёжа не понимает ни про марсиан, ни про аварийную посадку, но о «Туманности Андромеды» слушает внимательно, хотя как раз Марса в ней нет. Он романы про космос не очень любит, а вот «Граф Монте-Кристо» ему тоже нравится, правда фильм, а не книга. Игорь жалуется на информатичку и тупые компьютеры, которые ему так не нравятся, а Разумовский только смеётся. С ним легко, даже особенно думать не надо, что говорить, как будто они разговаривают не впервые, а как минимум знают друг друга всю жизнь. Звонок с урока заставляет их отпрянуть друг от друга. Игорь с удивлением понимает в грязном коридоре школы, что он проговорил с кем-то дольше пяти минут без мучительного размышления о том, как бы всё не испортить, и ему почти жаль, что Серёжа уже убежал на биологию со своим классом. Больше они с Разумовским как будто не встречаются вовсе. До определённого момента. *** Однажды Игорь засыпает во время урока истории, а просыпается на стуле перед кабинетом директора. Его костяшки все сбиты, а лицо ощутимо ноет. Его отчитывают за драку и грозят тем, что его поставят на учёт в детской комнате милиции, и в седьмой класс он не перейдёт никогда. Ему тринадцать почти, и он понимает, что это не пустые угрозы, но выглядеть по-настоящему виноватым не выходит. Мысли текут медленно, а слова доносятся до него, словно между ним и всем остальным миром плотный слой ваты. Игорь привычно молчит, глядя в пол, знает, что никакие оправдания не помогут убедить орущую училку и равнодушного ко всему директора, что он ничего не помнит, пусть и доказательства налицо. Он же детдомовский, кто ему поверит. Игорь даже не в курсе, кого именно избил, но внутренний голос настойчиво твердит, что они это заслужили. Он ничего не понимает. За окном унылый февраль. *** Годам к тринадцати у него появляются первые приятели вне школы. Игорь всё ещё не очень вписывается, но умело мимикрирует под других. Получается неплохо, пусть странности происходят с ним всё чаще. Он называет это провалы и старается делать вид, что их нет вовсе. С ним всё в порядке. А если иногда Игорь и оказывается посреди улицы, не зная, как там очутился, или находит у себя вещи, которые никогда раньше не видел, то об этом никому не рассказывает. Страшно. Да и не может он никому доверять, кроме себя, так жизнь в детдоме научила, эту науку уже из головы не выбросить. Игорь находит вещи, которые приводят мысли в порядок. Оказывается, всего в паре улиц от детдома есть бесплатный кружок по шахматам, где собираются такие же повёрнутые на шахматах, как и он сам, и больше у него нет места любимей на свете, даже чердак заброшки с видом на реку теряет часть своего очарования. Правда, в парк он иногда всё ещё приходит, чтобы убедиться, что его навыки существенно улучшились, но с каждым разом всё сильнее убеждается, что ему там уже тесно. К тому же его соперники, оказывается, уже такие древние старички, что их побеждать даже как-то стыдно. — Давай сходим к на набережную? — предлагает Саша Филипенко. Очередное занятие кружка кончилось, и им бы распрощаться, да только расставаться никак не хочется в такой ясный весенний день. — К Мойке. — Давай, только ненадолго, — коротко отвечает Игорь, закидывая сумку на плечо. Саша с родителями переехала из Москвы в Питер всего год назад, и всё в ней выдаёт приезжую, даже манера говорить. Она пока ещё не обвыклась и знает всего пару мест в городе, но одной гулять боится, потому что заблудиться в Питере с непривычки легче лёгкого. Саша ему нравится, а ей нравятся шахматы и искусство. — Успеешь вернуться до комендантского? — Выкручусь как-нибудь, если что, — усмехается он Саше. Приятно, что она помнит. Они идут совсем близко, так, что их руки почти касаются, и ему кажется, что волосы Саши в солнечном свете похожи на бронзу, из которой памятники тут и там лепят, красиво и как-то неестественно. Ситуация какая-то неправильная, так ему кажется. Ему не стоит здесь быть. Она не должна быть рядом, а он не должен пытаться её рассмешить, чтобы продлить короткие мгновения улыбки на её лице. Игорю и неуютно, и хорошо одновременно, а разговор как-то не клеится. — Знаешь его? — внезапно спрашивает Саша, глядя ему куда-то за плечо. Игорь в открытую пялится на замершую на другом конце улицы фигуру в смутно знакомом фиолетовом свитере и не сразу признаёт в ней Разумовского. Да, того самого, с которым они жили в одном детдоме, но почему-то — странное дело — так и не пересекались. Волосы у него с возрастом стали только длиннее, лицо приобрело больше острых углов, но взгляд остался таким же настороженным, как Игорь тогда запомнил в школьном коридоре. Надо же, всего два года прошло, а как он изменился! Он медленно кивает Серёже (какой уже, наверное, Серёжа? Серый, не иначе, пусть и не идёт ему совершенно), словно Разумовский — какое-то особенно опасное животное, которое надо приручить, и видит в ответ откровенно недоумённый взгляд. Их безмолвный разговор Саша замечает, так что теперь удивлённых становится трое. Непонятно откуда взявшаяся неловкость давит до невозможности. — Мой одноклассник, — пожимает плечами Игорь и отворачивается. Они проходят совсем рядом, так, что Саша едва сдерживается, чтобы не вывернуть голову в сторону одиноко стоящего Разумовского с альбомом в руках. Игорь тоже. Только чудится ему, что Серёжа в последний момент подаётся вперёд и окликает почему-то не его, а какого-то Олега. Игорь хочет обернуться, но останавливает себя в последний момент. Странно, ни одного Олега нет ни в детдоме, ни в школе, но пульсирующая головная боль, возникающая будто по волшебству, отбивает всякое желание об этом думать. Саша берёт его за руку, и он выбрасывает Разумовского из головы. *** В четырнадцать ему снится, что они с Серёжей сидят на крыше его любимой заброшки и смотрят на звёзды, позабыв про комендантский час. У него сияющие глаза и растрепавшиеся от ветра волосы. На нём всё тот же, что и в реальности, фиолетовый свитер на два размера больше с подкатанными рукавами. Во сне Игорь не удивляется, что они вместе сидят как хорошие друзья, хоть на самом деле они даже не говорят друг с другом, когда изредка пересекаются в школе или в детдоме. — Ненавижу Сэлинджера. И Холден у него придурок редкостный, — говорит Серёжа с улыбкой, — но есть вещи, которые он хорошо чувствует. — Ненавижу Сэлинджера, — откликается Игорь ему в ответ, словно и не он вовсе, а тот, кто привык всегда и во всём соглашаться с Серёжей. Внутри как будто чиркнули спичкой и зажгли в нём маленький огонёк, который никому на свете не потушить. — Ты даже не читал! — Зато ты читал, а тебе я верю, — припечатывает он и ёжится от холода, но на деле ничего не чувствует. Это ведь просто сон, верно? — Так что он там хорошего написал? — Идея хорошая, метафора сильная. Рожь и всё такое, — шепчет Разумовский, запрокинув голову вверх. Он смотрит куда дальше череды однотипных многоэтажек и изгиба реки с набережной, и у Игоря почему-то перехватывает дыхание. — Некоторые люди созданы, чтобы ловить других у самого края пропасти. — Это не очень-то похоже на работу, — хмыкает он и слышит тихий смех Серёжи, совсем беззлобный и даже какой-то тёплый. Игорь не понимает ни про Сэлинджера, которого он не читал, ни про пропасть. Вот она, под их ногами, ничего не стоит сделать шаг вперёд, чтобы навсегда проститься с реальностью. Серёжа бы шагнул. Просто так, чтобы подтвердить теорию или устроить представление. Игорь знает, хоть и не представляет, почему во сне всё кажется таким реальным, как Разумовский, открывающийся с другой стороны. — Это про призвание, а не про работу. — Так себе призвание, — повторяет он, глядя вниз. — Ни признания, ни денег. Но что-то в этом есть, да. Вроде службы в армии. Или про пожарных. — Думаю, Сэлинджер не имел в виду пожарных. И военных тем более, — тихо возражает Серёжа. — Он не про те ценности писал. Война — бессмысленная и беспощадная игра, и он её ненавидел. И правильно. Тот, другой Игорь молчит, не зная, почему слова друга отзываются молчаливым протестом внутри. Он почему-то думает, что Серёжа понятия не имеет, о чём говорит, пусть и сам Сэлинджера как раз не читал. У Разумовского идеалы свои, такие, что их с наскоку не понять, но вещи простые он понять может не всегда. Игорь вот Ремарка уважает, и после него думается, что в войне игры как раз нет. Жизнь одна, другая просто. Разговор ему совсем не нравится, как и то, что у слов Серёжи чудится непонятный подтекст. И неприятный, тревожащий. — Ты бы поймал меня? — Ч-что? — удивляется Игорь, отпрянув от края. В глазах Серёжи пляшут отсветы ночного Питера, золотисто-красные и беспощадные. — Ты бы удержал меня над пропастью? Серёжа встаёт, поворачивается спиной к краю крыши и делает шаг назад, не отрывая взгляда от его лица. Игорь и сам не знает, как оказывается прямо возле него. Пальцы судорожно сжимаются на его острых плечах до боли. Разумовский улыбается. — Не делай так больше, — тихо просит Игорь чужим голосом. Алые искры в глазах Серёжи исчезают, как будто их и не было, а вместо облегчённой улыбки приходит непонятная грусть. Не его грусть. Мир меркнет, картинка расплывается. То ли сон, то ли воспоминания исчезают, оставив после себя горькое послевкусие. И только голос настойчиво твердит одну и ту же фразу. — Обещай, что поймаешь. Обещай, что поймаешь… *** В пятнадцать он целует Сашу Филипенко возле её дома. У неё солнечная улыбка, которая пропадает, стоит его губам коснуться её. Ощущение неправильности происходящего не исчезает, пусть Саша ему действительно нравится. Ему кажется, что после поцелуя их дружбу не собрать снова, но через пару минут она уже говорит о новом фильме в прокате, и Игорь выдыхает. Он точно с ней напортачил, но она смогла спасти ситуацию хотя бы тем, что не дала ему пощёчину. Отличная работа, Гром. Они прощаются у самой квартиры, как будто ничего не было. Игорь петляет закоулками, ведущими обратно в детдом, и застывает перед книжным, где на витрине выставлена книга Сэлинджера. «Над пропастью во ржи». Он не понимает, что такое «ржа», но видит название и больше ни о чём думать не может. Прохожие обходят его по широкой дуге. У него в кармане всего пятьдесят рублей, оставшиеся после того, как ему заплатили за решение контрольных по математике, и неясные перспективы того, что будет, если его запалят работники книжного. Игорь воровато листает страницы книги в самом углу магазина, не понимая, что же он на самом деле ищет. «Ржа» оказывается рожью, а главного героя зовут Холден. *** В шестнадцать Игорь начинает сомневаться, что так уж совсем не знает Разумовского, который не перестаёт сниться. Так, какие-то неясные образы, но на обычные сны не похоже совершенно, как будто не он вовсе общается с Серёжей, а кто-то другой. Голова постоянно раскалывается, когда он начинает об этом серьёзно задумываться. Но если считать, что некоторые вещи из того, что ему снится (кроме тех самых, смущающих, после которых Игорь не может посмотреть в его сторону без пожара на щеках), происходит в реальности, то они с Серёжей не делают ничего противозаконного. Просто друзья. После школы практически не расстаются, как говорят его одноклассники, но Игоря эта странная дружба всё равно напрягает, потому что ничего не помнит, кроме обрывков снов. Они гуляют, делают вместе домашку, обсуждают соседей по комнате и жалуются друг другу на то, что не удалось урвать нужную вещь с последнего пожертвования детдому от местного мецената. Игорь даже не каждый день здоровается с Разумовским в реальности, но во сне знает, что Серёжа хочет ещё один свитер, только фиолетовый или красный, потому что старый протёрся в локтях и стал резко коротковат что в длину, что в рукавах. Что примечательно, ни разу за то время, что у него нет провалов, Серёжа к нему даже не подходит (или они наступают ровно тогда, когда они начинают общаться?), хотя тот же Мишка говорил, что они постоянно вдвоём везде таскаются, словно сиамские близнецы. Хотя, справедливости ради, Игорь без провалов от него слегка шарахается, особенно после очередного сна, где хочет узнать своего друга поближе во всех смыслах. Например, узнать, везде ли у него волосы рыжие… Подсчёты и наблюдения помогают выяснить, что Игорь не помнит около тридцати процентов того, что с ним происходит за день. Иногда у него из памяти выпадает пять часов, иногда один, а однажды он с ужасом понимает, что пропустил целый день. Благо, ничего особенного не происходит, окружающие ничего не замечают. И потихоньку Игорь начинает восстанавливать цепочку упущенных событий. За упущенное время он успевает только поболтать с Разумовским, который всё остальное время ведёт себя не менее странно, чем сам Игорь себя чувствует, и подраться с парнями постарше, когда заняться уж совсем нечем. Агрессия из того парня, которым Игорь становится без памяти, хлещет через край. Теперь он наконец понимает, почему некоторые его избегают. Голова идёт кругом. «Провалы» — официально самая жуткая вещь в жизни, которая с ним когда-либо происходила, вот только никакого разумного объяснения для этого он никак не находит. Поговорить ему не с кем, потому что кружок распадается после смерти старичка из ДК, который курировал шахматный клуб больше на одном энтузиазме, и его приятелей больше ничто не связывает вместе. Саша Филипенко почти год как вернулась с родителями в Москву, и он не может отделаться от чувства лёгкого облегчения. И тогда Игорь начинает оставаться в кабинете информатики после уроков. У них школа маленькая, государством особенно не обласканная. Но отец Коли из 11-Б и дядя Анжелики из 9-А — какие-то бывшие новые русские (за окном уже пять лет как не девяностые, так что от этого словечка пора отказаться), которые скинулись на три настоящих компа и даже скинулись на такую дорогую вещь, как Интернет. Не хотят, чтобы их дети отстали от жизни, но везти учиться за границу боятся. Игорю плевать, а вот Разумовского из компьютерного класса не выгонишь, даже получает иногда ключ от класса от подобревшей училки, которая всё остальное время носит его на шее, чтобы компы не украли. И тогда Гром подгадывает время, когда Серёжа ради разнообразия не торчит в классе, и клятвенно обещает полить всё цветы информатички до того, как она проверит дежурных по школе на постах. Первые минуты три он сосредоточенно тупит, пытаясь сформулировать поисковый запрос. А затем его как будто осеняет, и пальцы парят над клавиатурой сами собой. Провалы. Потеря памяти. Изменение в поведении. Он записывает то, что видит на экране, без разбора, чтобы разобраться в своём корявом почерке на свежую голову. Комп работает громко и медленно, но ему и того хватает, чтобы залезть на медицинские сайты по нужному запросу. Информации немного, к тому же она часто дублируется, так что Игорь чувствует лёгкое разочарование, когда ничего нового толком не записывает. Он не очень понимает, что такое ассиметричная амнезия, но подозревает, что та чертовщина, что он считает провалами, именно так и называется мозгоправами. — Что ты здесь делаешь? — Ничего! — почти кричит Игорь, быстро закрывая вкладку. Серёжа стоит на входе в класс и смотрит подозрительно, скрестив руки на груди. Волосы собраны в хвост резинкой, и только одна прядь выпадает из прически на лицо. Игорю кажется, что он смотрит на неё слишком долго. Конечно, кто же ещё мог его застукать, как будто других учеников в школе нет! — Ты не полил цветы, — говорит Разумовский, заглядывая в ближайший горшок, на проверку тыкает пальцем землю и качает головой. У него длинные пальцы с коротко обрезанными ногтями и голубые росчерки вен на запястьях. Гром знает, ему даже не нужно на него смотреть, чтобы воскресить в памяти, как они выглядят. И не может отделаться от дурацкой мысли, что он не прочь узнать, каково будет провести по ним языком. Вот такой у Разумовского хреновый друг. — Как долго ты здесь? — хмурится Игорь. — Достаточно, чтобы понять, что ты не играть в «Сапёра» пришёл. — Помоги, а? Очень нужно, — неожиданно для самого себя просит Игорь и натыкается на недоумённый взгляд Разумовского. Опять. Больше вопросов у него не возникает, и вдвоём они справляются с цветами меньше, чем за две минуты. Молчание между ними не напряжённое, как будто им и слова особо не нужны, чтобы донести до другого свою мысль. Непривычно. Но от небывалого чувства единения странные желания никуда не пропадают. Уже на койке в детдоме Игорь сортирует информацию по полочкам. Большая часть того, что он нашёл, кажется полнейшей чушью, кроме нескольких пунктов. Ретроградную амнезию Игорь отбрасывает, потому что не может припомнить у себя ни одной серьёзной травмы с тех пор, как он очутился в детдоме. Хотя, если так подумать, аварию он не помнит, как и то, как он оказался в больнице, пусть и свидетели твердили, что он в сознании был… Не амнезия. Правда, другие варианты ещё хуже. Одна из версий заставляет Игоря серьёзно задуматься. Расстройство множественной личности. Он раз за разом перечитывает свои скудные записи по этой болезни, не уверенный, что до конца всё понимает, но подчёркивает название дважды. На всякий случай. Голова пухнет от предположений в собственной поехавшей крыше, но запереть себя в доме с мягкими стенами он не даст. Ночью Игорь по-тихому выбирается из детдома на улицу, чтобы как следует обмозговать ситуацию. Он достаёт последнюю сигарету из пачки, остро чувствуя, что на следующую денег ему не хватит до зарплаты. Он подрабатывает грузчиком в доках, иногда шабашит, если удаётся найти людей, кому нужна тупая рабочая сила, и вносит всё в расписание в тетрадке, которую всегда таскает с собой, чтобы другой не потерялся. Вторая личность, если уже верить Интернету в правильности постановки диагноза, никогда не чудила и во время провалов вела себя вполне себе мирно. Вот только у Игоря было не так много времени в компьютерном классе, чтобы узнать о болезни больше. И тогда он решается на повторную вылазку. На следующий день Игорь опять пробирается в кабинет информатики, подгадывая момент, когда в нём на этот раз железобетонно никого нет. Дверь, к счастью, открыта, и Игорь машинально забивает пароль и ждёт, пока ближайший к нему компьютер закончит загрузку. А затем он кликает с уже знакомого медицинского сайта на вкладку с названием «систематизированная амнезия» и надолго зависает. Пациенты с этой болезнью забывают информацию определенной категории, например, всю информацию о конкретном человеке или о своей семье. Всё, что он знает — вторая личность появляется в основном рядом с одним конкретным человеком, с которым он как Игорь даже не может толком заговорить без задних мыслей. Так, видит его, иногда перебрасывается с ним ничего не значащими фразами, как накануне, но неизменно одно: Разумовский — друг второй личности, а не Игоря, и та самая личность отдавать своё личное пространство не хочет. Игорь ни в чём не уверен, но начинает подозревать, что всё это время в детдоме был не один. Его детское желание исполнилось, но совсем не так, как он хотел. *** Ему снится Разумовский. Часто и смущающе, но нет того дикого чувства, что происходит что-то неправильное, вовсе нет. Они гуляют, смеются, иногда держатся за руки и говорят о всякой ерунде, и каждый такой сон Игорь ждёт с нетерпением, потому что ничего в реальности не заставляет его чувствовать себя лучше. Но однажды ему снится, что он целует Серёжу под цветущей яблоней, гладит его огненные волосы, отросшие до плеч, и… Не только целует, короче. Ту самую яблоню спилили два года назад, а Разумовский только получил желанный синий свитер, и только это утверждает Игоря в мысли, что это не воспоминания того, другого. Настоящий сон. Кажется, он начинает понимать, почему с Сашей ничего не вышло. Ситуация срочно требует какого-то ёмкого названия. Пиздец, например. *** — Игорь, давай потанцуем, — предлагает Света, глядя на импровизированный танцпол в спортзале. Со Светой он начинает встречаться где-то с апреля, потому что сны о Разумовском никуда не пропадают, а только становятся всё более подробными. И смущающими. Смотреть на Серёжу невыносимо, то ли стыдно, то ли ещё что. Разобраться в своих эмоциях невозможно от слова «совсем», да и от самого себя тошно. Это тот, другой дружит с Разумовским, слушает его рассуждения о новой программе, учёбе в Москве или об одной из последних драк, которые Серёжа не одобряет. Игорь догадывается, что они вместе иногда сбегают после отбоя и смотрят на звёзды, потому что стоптанные кроссовки часто оказываются утром в белой пыли, хоть он никуда и не выходил. Точнее, не помнит об этом. Заброшка — любимое место не только Игоря, но и второй личности. И если с Разумовским другой просто дружит, то Игорь не может отвести взгляда от резковатого профиля, светлой кожи без единой веснушки и бледных губ. Неправильно. И подло, потому что Серёжа заслуживает друга, который не хочет затолкать ему язык в глотку в каком-нибудь пустом кабинете в школе, пока никто не видит. Наверное, хорошо, что он решил не приближаться к Разумовскому вне провалов. Он так себе актёр и не уверен, что сможет выглядеть естественно рядом с ним, когда в голове множатся эти непонятные желания. — Я плохо танцую, — коротко улыбается Игорь. Искусственно. Его взгляд не может удержаться на лице Светы дольше пары минут, но он правда старается. Она заслуживает нормального парня, а не психа, помешанного на парне из параллельного класса. Утешает только, что совсем скоро он с ней порвёт, сказав про армию и два года службы. Игорь не идиот, вовсе нет. Понимает, что он учится хорошо, но для того, чтобы стопроцентно поступить в неплохой вуз, этого мало, да и не факт, что он сможет проучиться дольше одного курса, постоянно подрабатывая после или вместо пар. К тому же в своих мечтах он не в аграрный идёт, а в академию МВД или какой-нибудь юридический, чтобы стать милиционером, как папа, а после армии поступить куда проще, говорят, есть какие-то бонусы. О своих размышлениях Игорь не говорит даже своей вроде как девушке. — Я тебя научу, — сияет Света и тащит его в центр зала. Ей невдомёк о тех мыслях, что роятся в его голове. У неё рыжие волосы, совсем светлые и слегка вьющиеся на концах, а глаза тёмно-карие и очень тёплые. Она симпатичная, смешливая и не детдомовская, но проблем у неё хватает и без того. Родители — неблагополучная алкашня, как у многих его знакомых, от них только проблемы с милицией и побои по пьяной лавочке, но у Светы полно планов и надежд на лучшее. Игорь почти завидует. — Я на тебя не наступаю? — шепчет он ей на ухо. Света смеётся и прижимается к нему ближе, закидывая руки ему на шею. Игорю чертовски жаль, что он не может её любить. Они неловко кружатся по маленькому пятачку пола возле орущего магнитофона и пытаются не налететь на другие пары. Выпускной похож на конец света. Лента через плечо откровенно дурацкая и постоянно норовит впиться в шею, и Игорь только и делает, что пытается выглядеть довольным. Это их день, прощание с детством и всё в таком духе, но он думает, что неплохо бы незаметно уйти из зала в туалет, где Мишка любому желающему нальёт домашнего вина или наливки. Только бы поскорее закончился этот фарс! — Я люблю тебя, — тихо говорит Света, глядя прямо в глаза. Игорь цепенеет, позабыв про музыку и танцы. Она ждёт ответа, разумеется, положительного, а он не может выдавить ни слова, потому что за её спиной у выкрашенной в зелёный стены стоит Серёжа, уставившись невидящим взглядом в пол. — Свет, я… — начинает говорить Игорь и видит, как Разумовский отлипает от стены и практически выбегает из спортзала. — Прости! Молчание неприлично затягивается, и он нарушает его не самым удачным образом. Уголки губ Светы опускаются вниз. Она далеко не дурочка, и никакие его слова ситуацию не исправят. — Я в армию ухожу, Свет, — наконец выдаёт он совсем не то, что собирался. — Ты лучшего заслуживаешь, по-серьёзному, а не ждать непонятно чего. Прости. Игорь ждёт хоть слова в ответ, пощёчины, обвинения в том, что он ею пользовался, что правдой будет на сто процентов, но она только отшатывается от него как от прокажённого и тихо всхлипывает, так, что её слёзы теряются в навязчивой музыке. На него все оглядываются, точно угадав, кто заставил Свету плакать, и он остаётся посреди танцующих совершенно один. Игорь уходит вслед за ней, но знает, что она хочет его видеть меньше всего на свете, и идёт на улицу. Уже вечереет, оказывается. Вручение аттестатов вместе с концертом порядочно растянулось, и те, кто могли себе позволить пойти в кафе, чтобы отпраздновать, уже уехали. Остались одни такие же неблагополучные, как Светка в платье лучшей подруги, и они, детдомовские. Напиться, что ли? — Смотрите, как Разума колбасит! А это всего после пары стопок… — последнее, что слышит Игорь перед тем, как наступает очередной провал. К счастью, из памяти пропадает всего один вечер, и он совсем не уверен, что послужило тому причиной: вторая личность либо наливка Мишки, но думать об этом некогда. Совсем скоро начнётся призыв. *** В армии один день в точности походит на другой, но Игорю не на что жаловаться. Привычный. Бритый затылок неприятно холодит, и отражение в зеркале общих комнатах для умывания — совсем как в детдоме — какое-то угрюмое и незнакомое, даже шрам на брови в виде молнии как будто выцветает. Еда не особенно отличается от детдомовской, временами бывает даже очень неплохой. Компания подбирается куда лучше, чем в детдоме, и Игорь постепенно вливается в коллектив без особых тёрок с остальными. Ни тебе драк, ни тебе ссор. Всё выходит куда лучше, чем он изначально предполагал, пусть ему не очень-то нравится строгий распорядок и дедовщина, с автоматом в руках он чувствует себя странно, но не в плохом смысле, будто его тело действует само по себе, и он далеко не сразу понимает, что время службы проходит как-то уж очень быстро. Привычка со старым методом отслеживания провалов восстанавливается со скрипом, прятать свои наблюдения в казарме выходит совсем плохо. Половину тех парней, с которыми он в одной роте, Игорь не знает даже по имени. Он с трудом вычисляет, что помнит хорошо если один день из шести, и жалеет, что толком не успел ничего узнать о множественном расстройстве личности, пока учился в школе. Однажды в тощей дешёвой тетради с шершавой обложкой под его записями появляется одна-единственная, которую он не делал. «Один из восьми, Игорь». *** Два года пролетают за один миг. Служба закончилась, но планы на будущее до того призрачные, что Игорь в кои-то веки теряется. Подавать документы в университет прямо сейчас? Идти работать в охранный бизнес, куда позвали внезапно появившиеся друзья по службе? Они со второй личностью как будто заключают пакт о ненападении, поэтому ведут себя автономно и организованно, не вступая в диалог, разве что вносят все мельчайшие планы в ежедневник ради удобства. Игоря такая ситуация вполне устраивает, тем более служба сделала его соседа по телу куда спокойнее и сдержаннее. Чувство времени острое, никаких провалов с ним не случается уже неделю, но чувство причастности к чему-то значимому испаряется, оставляя после себя недовольство. В армии всё как-то проще, а вот в квартире, выделенной государством, нужно принимать решения самому и заполнять образовавшуюся пустоту чем угодно, хоть горшками с цветами. Непривычно. Целую неделю он шатается по городу без всякой цели, делает какой-никакой ремонт в квартире (так, лампочки везде повкручивал и потолки побелил самой дешёвой краской) и пару раз с одноклассниками встречается, но без особого желания. Так, про Свету спросил (поступила на экономический и замуж выскочила) и про Разумовского узнал (уехал в Москву и прошёл на бюджет одним из первых в списке). Игорь рад за обоих, пусть и не может отделаться от чувства вины что из-за Серёжи, что из-за Светки. У первого он отобрал друга из-за своей постыдной симпатии, которую охренеть как неловко признать даже самому себе, а у второй — парня и уверенность в себе. И обоих, получается, он долгое время обманывал, пусть и считал, что поступает как лучше. По приезде обратно в Петербург Игорь находит время разобрать свой небогатый скарб и внезапно находит незнакомую коробку из-под обуви с наклейками из жвачки. Он не впервые обнаруживает у себя вещи, которых никогда не видел, но теперь в них чувствуется какая-то идея. В коробке лежит всякая мелочёвка, о значимости которой для второй личности он догадывается по той аккуратности, с какой каждое сокровище упаковано в тетрадные листы. Он тратит целый вечер, разворачивая каждый предмет, пытаясь догадаться, что именно важно в нём другому ему, но в голове ради разнообразия пустота. Никаких воспоминаний или смутного чувства, что это всё принадлежит ему. Поди угадай, хорошо ли это. Он не сразу замечает прикреплённый к крышке конверт. В ней одна-единственная фотография на мыльницу, которую дядя Анжелики привёз из Германии. Игорь помнит, как она хвастала ею в школе, пусть тогда фотоаппараты редкостью уже не были, как бы не начало девяностых, но тогда таких маленьких Питере днём с огнём было не сыскать. Её рукой выведена надпись «Выпуск 2005», а ниже ещё одна, только другим, не слишком разборчивым, но красивым почерком. «Я буду думать о тебе. Неважно, куда занесёт тебя или меня. Моему самому близкому человеку». Игоря почти тошнит, когда он поворачивает фотографию лицевой стороной. На ней, полутёмной и слегка смазанной, стоят в обнимку двое парней с синими лентами выпускников. Сам Игорь, точнее, другой он, спокойный и без намёка на улыбку, почти неузнаваемый, и покрасневший от выпивки Разумовский, почти висящий на его руке. Счастливые. Лучшие друзья, между которыми он, Игорь Гром, — третий лишний. Вор, который хотел, но боялся урвать кусок тепла, что существовало между ними, и старался держаться от Разумовского как можно дальше, потому что не мог запереть свои неуместные чувства где-то глубоко внутри. Игорь не напивается и не рвёт фотографию, но на следующий день узнаёт, как устроиться на службу по контракту, и в следующий раз возвращается в Питер только через три года. *** Ни одно психическое обследование не показывает, что с ним что-то не так. Игорь не чувствует вины, когда не рассказывает про свои провалы на медкомиссии перед поступлением в университете МВД, ни до, когда только заключал контракт. Он всё контролирует. А вторая личность — тоже он, к тому же далеко не идиот. Игорь знает, видел результаты тестов в разные дни. Вторая личность во время контракта быстро вышла на первый план, привлечённая атмосферой насилия, и несколько лет для Игоря прошли яркими вспышками просветления где-то во время коротких передышек между передислокацией войск, пьяного угара, в котором он сам был себе противен, и секса с какой-нибудь темноглазой местной жительницей, не знающей ни слова по-русски. И это устраивало его до поры, пока ему не начало казаться, что собственная жизнь утекает сквозь пальцы, словно этот проклятый сирийский песок. Вот только если война была работой, тяжёлой, но работой, то его душа лежала к чему-то более далёкому от «освободительных» миссий. К родному Петербургу. К детским мечтам о всеобщей справедливости, которой лучше добиваться честно и по закону. И тогда он вернулся. В Питере провалов становится куда меньше, чем когда Игорь служил в армии, и это не перестаёт радовать. Ему чертовски везёт. И когда учится заочно, совмещая с тогда ещё не завершившимся контрактом, и когда направляется работать туда же, где когда-то работал отец. Связи решают если не всё, то многое, а бывшие товарищи не прочь помочь другу продвинуться по службе по старой памяти. Он не грезит о больших чинах и огромном заработке, живёт как будто в экономном режиме. Знает, что всегда есть вариант вильнуть ради денег в охранный бизнес, но сам себе не простит такой бездумной траты своего времени, когда он действительно может чем-то помочь людям. Игорь как раз из-за этого контракт и разорвал. Адреналина хоть ешь в три горла, зарплата тоже ничего, тем более выслужиться получилось легко на первых порах до сержанта, пока его не закинуло в горячую точку на третий год, и время понеслось, дико и неотвратимо. Его награждают званием капитана к двадцати пяти, и он обмывает звёздочки в одиночестве, отказавшись от компании сослуживцев. И с девушкой расстаётся, на которой даже как-то думал жениться, пока до него не дошла вся абсурдность ситуации. Виолетта, конечно, та ещё стерва, любой её приход в его скудно обставленную однушку — целое театральное представление (профессия актрисы обязывает) с ролевыми играми, шибари или клубникой со сливками, когда хочется чего-то более традиционного, но он её на деле не знает и не стремится узнать. Так спокойнее. Её устраивает его постоянная занятость, нежелание что-либо менять в быту, отсутствие перспектив при наличии питерской прописки и зарплата рядового полицейского, но второй личности Виолетта не нравится совершенно. И тут хоть разбейся об стену. Трахаться можно с кем угодно, но не заводить серьёзные отношения. Игорь расстаётся с ней после очередной выходки другого с заметным облегчением. Двух лет вроде как отношений как будто и не было. Прокопенко, который ему внезапно становится вместо отца родного, им не слишком доволен, но молчит. Игорь на него не злится за прошлое, понимает, что дядя Федя хотя бы объясниться с ним сумел, когда надо было. Это он тогда не понимал, что иначе выйти не могло, стоит только зарплаты в конце девяностых вспомнить и бюрократическую систему, а сейчас сказал бы ему кто, что у того же Цветкова, с которым он чаще всего по работе общается, сын остался после его внезапной смерти. Ситуации немного разные, а исход был бы одним и тем же. Игорь находит своё место в системе. Пусть медленно и не теми путями, какими грезил в детстве, у него получается хоть немного очистить этот мир от грязи, и если для того, чтобы этого добиться, добро должно быть с кулаками… Так и будет. Он не сломается, чего бы это ни стоило. *** Ему часто снится, что он вернулся в Сирию. Одно из стандартных заданий зачистки, но приказ довольно размытый, а значит можно слегка вильнуть в сторону гражданских районов. Условно, конечно, это разделение больше для собственного успокоения, чем для официального пользования. Низкие дома, выкрашенный в белый, и яркое небо, ничуть не похожее на питерское. Весна, но от жары, кажется, плавятся машины. Игорь помнит. Грубо выструганная доска вместо двери. Громкий смех и чуждо звучащая речь. Он понимает только обрывки. Семья из пяти человек. Старушка, её сын с женой и двое детей, ни одному из которых не исполнилось десяти. И ящик с оружием на кухне под плетёной корзиной. Чёрт знает сколько взрывчатки под длинными летящими одеждами. У него реакция быстрая, никакого промедления — в местных жалость не проснётся. Не те люди. На войне редко когда есть место для человечности. В нём она постепенно затирается, но взамен приходит вязнущее на зубах равнодушие. Трупы прятать не нужно. Демонстрация. Не намерений, но силы. Всегда силы. И тогда Игорь просыпается в своей питерской однушке и долго не может убедить себя в том, что он не в Сирии. Никаких песков и трупов. Больше ничего такого от него не требуется. Он знает, каково нажать на курок и отнять чужую жизнь без всякого сомнения, просто по приказу. И продолжать жить с этим дальше. Только кто здесь, чёрт возьми, живёт сейчас в шкуре бывалого капитана полиции? Игорь Гром или кто-то другой? *** Он выбивает из подозреваемого признание. Некрасиво так, кулаками, совсем не по закону. Камеры в допросной отключает заранее, хоть уже успел на задержании вдоволь повозить эту мразь по щебёнке. Лицо теперь всё как после встречи с громадной тёркой, но ему всё равно мало. Мало страха на чужом лице. Мало власти в собственных руках. Мало тех, кто получил по заслугам от его руки. Удар по печени. Никаких следов не будет, так что можно повторить несколько раз. Держать за волосы, чтобы тот не разбил случайно нос об стол в попытке вырваться. У нас же самая гуманная полиция в мире, какие тут издевательства над подозреваемыми? Чужая боль заставляет улыбаться. Кого из них двух? Пленённого или тюремщика? Или из трёх… *** Работа уже не в милиции, а в полиции затягивает не меньше, чем самые вязкие топи. Однажды ночью после череды тяжёлых допросов по делу о двойном убийстве его будит телефонный звонок по зачем-то купленному мобильнику. Игорь не сразу понимает, что ему не мерещится звон, и отвечает, всё еще не до конца проснувшись. На часах четыре утра, а лёг спать он всего час назад. — Я снова видел его, — связь как будто прерывается, и он слышит загнанное дыхание на той стороне провода. — Он был в зеркале, Олег! Настоящий. Птица — не моя безумная фантазия, слышишь? Пожалуйста, я не… Олег, ты здесь? Мне страшно! Он слышит смутно знакомый голос, но слишком хочет спать, чтобы сделать какие-то выводы. Грохот на фоне вырывает его из дремоты и он наконец отвечает, не до конца уверенный, что ему это не снится. — Олега здесь нет. И никогда не было. Он бросает кнопочный телефон на кровать и забывается тяжёлым сном. И приходит в себя только через пять дней. Но потом он узнаёт, что его отстранили за жестокое избиение подозреваемого на допросе, которое происходит по вине второй личности далеко не впервые, и понимает, что привычный ритм жизни больше не работает настолько, чтобы усмирить его демонов. Кажется, существование соседа в голове больше невозможно игнорировать. *** Игорь обращается к психиатру. Наконец-то. Агрессия того, другого, вылезла наружу не самым лучшим образом, и он больше не может закрывать глаза на его существование где-то в голове. Приходится искать мозгоправа через Игната, который ради разнообразия не зубоскалит, а говорит только чётко и по делу, не спрашивает даже, зачем знакомому менту нужен специалист такого формата. Он не болтливый, если нужно, и Игорь уверен, что его проблема останется между ним и психиатром. Грустная женщина с выкрашенными в чёрный волосами и восточными глазами смутно похожа на соцработницу из детства, правда, у этой на лице написано, что заебали её не люди, а жизнь как она есть. Но ей, в отличие от дамочки, передавшей его в детдом, не плевать. Здесь он платит деньги. Наталия, к слову, жена Игната, слушает внимательно все его корявые излияния, длящиеся около семи минут, и не делает ни одной записи, хотя должна была бы, насколько Игорь может судить по американским фильмам. Она не задаёт наводящих вопросов, как он думал, а даёт выговориться, коряво, через силу, но как есть. Облегчение не наступает. — Когда у вас впервые происходят провалы? — спрашивает она прямо, когда его поток красноречия иссякает. — Не знаю точно, — пожимает плечами Игорь, глядя на собственные сцепленные в замок руки. — В детстве. Он пытается смотреть куда угодно, кроме её лица, и старается быть вежливым. «Уважительно и на «вы», так положено», — предупредил его Игнат перед сеансом. Сам — быдло неотёсанное, чего не скрывал никогда, а вторая половина у него коренная москвичка, кандидат медицинских наук и просто красавица. И живут же люди! В светлом кабинете Наталии с огромными окнами и диковинно вышитыми подушками на низком восточном диване Игорь чувствует себя так, словно с разбега окунулся в совсем другую жизнь, где люди спят по восемь часов в день, пьют кофе из маленьких чашек ради вкуса эспрессо и обсуждают, куда поедут на выходные — на море или в горы — и обязательно за границу. Не плохо, но и не хорошо. Игорь оставляет потёртую кожаную куртку на вешалке вместе с кепкой и принимает новые правила игры, которые действуют только в этом кабинете. — До или после того, как вы попали в детдом? — Наверное, после, — без особой уверенности отвечает он. — Как погибли ваши родители? Я знаю, вам трудно, Игорь, но это важно для того, чтобы понять, что с вами происходит, — спокойно говорит Наталия. У неё в голосе хватит тепла на нескольких таких, как он, и смотреть ей в глаза чертовски трудно. — Авария. Я был с ними в машине. — Вы помните этот день, Игорь? — Нет, совсем нет. И ещё пару дней после. В больнице сказали, что это просто защитная реакция. Значит, вспомню потом. — А потом всплывали какие-то воспоминания об аварии? Через месяц или год? — она спрашивает без всяких увёрток, и Игорю это неожиданно нравится, как и дистанция с «вы», но без отчества. — Ни разу. Пустота, — он позволяет себе усмешку, но ответной улыбки не дожидается. Наталия его изучает на уровне мельчайших реакций на её слова. — И после аварии вы начали замечать, что у вас происходят провалы в памяти, — утвердительно произносит она. — Я не знаю, точно ли после аварии… Но где-то через года полтора я узнал, что не помню некоторые события. — С чем они были связаны? Было ли что-то общее во всех ситуациях, которые вы не помните? — Моя вторая личность… — начинает Игорь и осекается, заметив острый взгляд Наталии. — Не знаю, мне всегда казалось, что во время провалов моим телом управляет не совсем я, так что привык называть её так. А потом нашёл в Интернете о расстройстве множественной личности… И всё встало на свои места. — Диссоциативное расстройство идентичности. Так оно называется сейчас, — мягко поправляет она. Игорь ставит зарубку в памяти, что надо об этом узнать поподробнее. — Но я бы не спешила с постановкой диагноза в вашем случае. И уж точно не полагалась бы на информацию из Интернета. Так чем вы занимались в то время, которое не помните? — Другой я ничем особенно не занимался, если так подумать, — честно отвечает Игорь. — Учился, по ночам гулял часто, такие километры по городу наматывал, что я мог проснуться на лавке в другом конце города… Подраться всегда любил. В нём всегда было много агрессии. — Значит, это «он», — кивает Наталья с понимающим лицом. Видимо, приняла пока для себя, что он говорит об амнезии как о наличии второй личности. — Ему нравилось насилие? Он получал удовольствие, когда кого-то избивал, как вам кажется? — Не думаю, что в этом дело, — хмурится Игорь. Он никогда не размышлял о том, что там волнует его вторую личность, но в некоторых вещах уверен почти на все сто. — Он считал, что они это заслуживают. Люди, с которыми он расправляется. Мне так кажется, конечно. Можно даже сказать, что скорее он служил в армии, чем я. Его стихия. — Вы подобрали интересное слово. «Расправляется», — коротко улыбается Наталия. — Это о многом говорит. Как зовут вашу вторую личность? — Понятия не имею, — пожимает плечами Игорь. — Даже не знаю, зовёт ли он себя как-нибудь. Что-то царапает на краю сознания, словно камешек в кроссовках. Мешает. Но вспомнить что-то конкретное он не может. Слишком много всего в последнее время происходит на работе, чтобы он держал в голове что-то больше нескольких дел одновременно. И подсчёта провалов, конечно. — Уверена, мы сможем с этим разобраться, — улыбается Наталия. И Игорь ей верит. *** Его заявление об уходе Прокопенко не подписывает, и Игорь выдыхает с облегчением, потому что совсем не так размышлял о конце своей службы в органах. Не в этот раз. Они с Наталией ещё много раз обсуждают аварию. И детство в детдоме. Но не армию и службу по контракту — эти темы табу. Наталья понимает куда больше, чем многие из тех, кто встречался Игорю на его пути, но не знает, что значит быть на войне. Для неё это газетные статьи, репортажи, фильмы… Страшные, но всего лишь картинки и буквы. Не кровь. И не убийства. И явно не те, которые знакомый тебе человек совершает собственными руками без капли сожаления. Работа, которую Игорь научился выполнять практически идеально. Он почти полностью с ней откровенен (не говорит, правда, полное имя, как и то, что работает в полиции, но не уверен, что Игнат ей не рассказал), знает, что отметки в личном деле не будет, но всё равно осторожничает. Пока больших продвижений не наблюдается, но постепенно Наталии становится ясно, что вторая личность возникла во время сильного стресса в детстве, и с тех пор появляется в качестве защитного механизма на протяжении многих лет. Игоря эта теория не убеждает. Много в ней логических дыр, взять, к примеру, Разумовского. С чего бы психике защищать его от друга? Своими размышлениями он не делится. Ему самому слова психолога переварить надо. Кажется, он находит новую норму. Работа, мозгоправ, комплексы упражнений, чтобы форму не терять, и пиво по субботам в компании сослуживцев, но без особого воодушевления. Вот только те методы лечения, о которых говорит Наталья, отклика в Игоре не вызывают. Видите ли, с другим договариваться нужно, узнать его поближе, доказать, что двадцатисемилетний капитан полиции не пальцем деланный, и защищать его больше не нужно. Гром думает, что чушь это всё, но молчит. И не только об этом. — Неужели нет больше ничего общего в тех ситуациях, когда появлялся другой? — чуть ли не в сотый раз спрашивает Наталия, и Игорь наконец не выдерживает. — Разумовский. — Простите? — недоумённо хмурится она. — Сергей Викторович Разумовский. — Тот самый, что создал «Вместе»? — уточняет Наталия. — Именно. Мы выросли в одном детдоме, ходили в одну и ту же школу. И все мои школьные приятели твердят, что мы были лучшими друзьями, — он позволяет себе кривую усмешку и давит желание украсть конфету из прозрачного бокала на столике, чтобы хоть чем-то сгладить собственную неловкость. — Но вы так не считаете. Почему? — С ним дружила только вторая личность. Я же с Разумовским практически не пересекался. — Был ли Сергей в курсе, что дружит не совсем с вами, Игорь? — Не знаю, — начинает непонятно отчего раздражаться Игорь. — Говорю же, мы никогда толком не общались. — Пусть так. Не могли или не хотели? — задаёт ещё более неудобный вопрос Наталия. — Подумайте перед тем, как ответить. — Не знаю. Я не знаю! — почти зло повторяет Игорь и едва удерживается от того, чтобы вскочить и уйти из её кабинета. Хочется выкурить сигарету, но везде натыканы датчики дыма, к тому же не факт, что Наталия одобрит. Она наблюдает за ним с таким же спокойным лицом, пережидая его вспышку ярости. — Это первый раз за всё время наших сеансов, когда вы открыто проявили эмоции, — наконец говорит она. — Гнев — хорошее начало, Игорь. Значит, отношения с Разумовским вас до сих пор беспокоят? — Нет никаких отношений, — резко отзывается он. Наталия устраивается поудобнее в кресле и протягивает Игорю стакан воды. Он выпивает её залпом и громко ставит стакан на стол. — Я не видел его с выпускного. — Тем не менее, вы назвали именно его, — констатирует факт она. — Или же вас беспокоит отсутствие отношений с Разумовским? — Меня ничего не беспокоит кроме того, что моим телом временами управляет кто-то другой. — Но это долгое время не было для вас проблемой, не так ли? Игорь угрюмо молчит, не зная, какой ответ от него ожидает услышать Наталия. Он не знает, что и сказать, потому что она, чёрт возьми, права. Ему было плевать, пока тёмная сторона его личности не показала свою истинную сущность в мирной обстановке, а не на службе по контракту, где полно народа с повышенной агрессией и жёсткими методами. — Это никак не связано с Разумовским, — только и говорит Игорь. — Возможно, — соглашается она. — Тем не менее, вы до сих пор чувствуете особую связь между собой и Сергеем. Вы и ваша вторая личность по-разному относились с нему, не так ли? Наталия выглядит так, будто ей не всё равно, что чувствует Игорь, но давить на его больную точку не перестаёт. Кажется, мозгоправы должны быть более сопереживающими, но жена Игната не из числа. Она знает, как нужно общаться с такими, как Игорь. Без всяких уклонений и умалчиваний. Вот только сейчас он не готов повесить на грудь транспарант и высказать всё, что у него не один год варилось в голове. Капитан полиции — не псих. Игорь Гром — не гей. Так ведь? Ладно, бисексуал, если говорить по факту. Но проблем от пустых разговоров меньше не становится. — Выпишите мне какие-нибудь таблетки, — устало просит Игорь и наконец запускает руку в конфетницу. *** Он далеко не сразу получает желанный рецепт, но постепенно крайне недовольная его подходом к ментальному здоровью Наталия помогает подавить сопротивление второй личности таблетками. Они пробуют много разного, и денежные запасы Игоря существенно уменьшаются. Она говорит, что ей не хватает квалификации для такой работы, что болезнь может прогрессировать, что не факт, что побочные эффекты от постоянного приёма препаратов не вылезут наружу в самый неподходящий момент… Игорю плевать, пока его жизнь находится исключительно в собственных руках. Он, оказывается, не знал до этого, каково это, когда не нужно записывать каждый шаг, не нужно бояться, что кто-то догадается о его болезни и заставит лишиться того, что ему всего дороже. Игорь старается бороться с несправедливостью, как и мечтал в детстве, только теперь не нужно бояться, что тот, другой перегнёт палку, желая ускорить процесс, что не перейдёт черту между «добром с кулаками» и «цель оправдывает средства». Его желание помогать другим всегда было сильным, даже в те времена, когда вера в людей, казалось, в нём окончательно пропала, вот и сейчас это желание никуда не делось. И теперь ему наконец-то хорошо. С таблетками его не мучают ни сны, ни кошмары. *** — Дело Гречкина тебе не дам после всех твоих выкрутасов, — отрезает Прокопенко ещё до того, как Игорь собирается хоть что-то сказать. — Холодильники ищи вместе с новым стажёром. Дверь начальства с грохотом закрывается за его спиной, и лёгкую заторможенность после приёма лекарств снимает привычный адреналин от перспективы раскрытия нового дела и поимки опасного психа. Он то ли гончая, то ли адреналиновый наркоман — Холмс и Ватсон в одном лице. И ему ничья помощь не нужна, даже перспективного стажёра Дубина с взглядом невинного ягнёнка. — Холодильники, значит, искать нужно, — шипит Игорь, глядя на материалы по делу Гречкина, часть из которых он сам и предоставил. — Холодильники, мать их. Поиск информации по проверенным каналам даёт неожиданный результат. Нулевой. Игнат впервые за время их долгого сотрудничества ничем не может помочь, и Гром оказывается почти что в тупике. Никаких свидетелей убийства Гречкина, кроме него. Есть весьма сомнительная теория стажёра, что фреон из холодильников украли ради охлаждения костюма Чумного доктора, но Игорь пропускает её мимо ушей. Он уверен, что человеку, устроившему из убийства публичную казнь, ничего не стоит купить не один десяток холодильников. К тому же костюм наверняка собран далеко не любителем, нет, в этом Гром уверен сильнее чем в том, что провалов у него не было почти год. И отсутствие информации из сторонних источников закономерно приводит к тому человеку, которого Игорь едва ли хочет встречать после стольких лет со дня выпуска. Создатель соцсети «Вместе», через которую распространили видео казни. И что он может ему сказать? «Сергей Викторович, здравствуйте, давно не виделись, простите, что так долго не давал о себе знать, потому что хотел с вами переспать с пятнадцати лет, если не раньше, но вы дружили с моей второй личностью, так что я честно держался подальше». Тогда комната с мягкими стенами станет его настоящим домом. Когда-то он задумывался над тем, как именно видел ситуацию Разумовский. Догадывался ли он, что дружит не с Игорем Громом, а кем-то другим? Наверняка замечал странности, но сам молчал, боясь потерять единственного друга. У Игоря и того нет. Перед самым кабинетом Разумовского он волнуется больше, чем перед первым днём в академии МВД. Его электронной девушке-секретарше он представляется как капитан милиции и ждёт, пока та даст добро на проникновение на личную территорию миллионера-филантропа. Приглашение не заставляет себя ждать, и Игорь впервые жалеет, что не снял кепку в коридоре. Но двери распахиваются, и времени на сомнения не остаётся. — Сергей ждёт вас! — говорит электронная женщина по имени Марго. Сергей действительно ждёт, листает какие-то документы, но вежливо привстаёт с места, приветствуя посетителя, и ощутимо меняется в лице, когда встречается с ним взглядом. Он бледнеет, и рыжие волосы кажутся почти красными. Ему двадцать шесть — младше его на полтора года, но Игорю кажется, что он такой же, как на фотографии из коробки, только весёлая искра в глазах куда-то подевалась. Повзрослел, конечно. Но такой же… Да, красивый, признаёт Игорь честно. И как будто из другой вселенной, куда ему, простому смертному, дороги нет. Обычная серая футболка не сотрёт разницу между ними. «Моему самому близкому человеку». Игорь делает вид, что кривая усмешка на самом деле улыбка. — Олег?.. — неуверенно спрашивает Разумовский, вцепившись пальцами в столешницу. Сквозь почти что идеальный образ миллионера-филантропа проглядывает до боли знакомая нервозность, и Игорю становится легче. Не так уж Разумовский и изменился, если приглядеться. И стенд ещё этот с газировкой — гештальты закрывает. Он мысленно благодарит Наталию за просвещение в околопсихологической сфере, а то бы посчитал, что так дыра в стене называется, а слова про детство вообще бы мимо ушей пропустил. У него самого на почве детдома тоже тараканов хватает, взять хотя бы его набитый под завязку никому не нужными консервами холодильник. Он их и не ест почти, но сам факт того, что у него есть какой-никакой запас еды, который можно использовать в любой момент, его радует. — Игорь Гром, — поправляет он не без промедления. Сергей запоздало пожимает протянутую руку и делает вид, что ничего не произошло, но цепкий взгляд выдаёт его интерес. Обмен любезностями выходит совсем сухой, и Разумовский как будто мыслями совсем не здесь, пока говорит с ним о записи убийства и невозможности их отследить. А у Игоря в голове набатом «Олег-Олег-Олег». И ничего больше. Вот, значит, как звали его вторую личность, пока он не подавил её таблетками. Нет, Разумовский явно не думал, что дружит с Громом. И параллелей не проводит, уж явно не тех, что Игорь боялся, ожидая встречи с ним в коридоре. И разговор постепенно становится менее официальным, в большей степени из-за того, что с личности маньяка они переходят на послужной список так называемой жертвы. — Я вырос в том же детдоме, что и эта девочка, Лиза… — рассеянно говорит Сергей, вот только непонятный, почти что нездоровый интерес в глазах никуда не исчезает. — Я тоже. «Радуга» не отпускает, — добавляет Игорь неловко. — Странно, по идее мы жили там примерно в одно и то же время, — медленно замечает Разумовский, моментально меняясь внутренне, будто сбрасывая маску. Сергей… Серёжа открыто удивляется, совсем как тогда, когда ему было лет четырнадцать, до вернувшегося блеска в глазах. — Вы очень похожи на моего лучшего друга, но вас я совсем не помню. Извините. Ему стоит трудов выглядеть спокойным, когда слышит такое неожиданное признание Разумовского. Хорошо ещё, что от газировки-чая-кофе на входе отказался, а то сидел бы мокрый и опозорившийся перед человеком, который нравился ему лет с пятнадцати, а то и раньше. Вот только этот самый человек и не подозревал о его существовании. Шах и мат, Игорь. Поверженной королевой фигуре нет места на доске. — Не за что извиняться. Звёзд с неба я никогда не хватал, так что не за что помнить, — хрипловато отвечает Игорь через силу. — Мне и раньше говорили, что мы похожи с… Олегом. — И да, и нет, — откликается Разумовский и смотрит на него, будто на призрака, сам не зная, что подтверждает теорию Грома. — Кажется, что вы с ним почти один и тот же человек, одно лицо. Но если смотреть чуть дольше, то начинаешь думать: «А как вообще их можно было считать похожими?» У Серёжи огонь в волосах и глазах. И Игорь уверен, что не смог бы ни с кем его спутать, даже если перед ним выстроили бы шеренгу людей с такими же, как и у него, лицом, голосом и повадками. Всё равно узнал бы. *** Игорь не сразу понимает, что на диване в цветастом халате и с пустой бутылкой из-под шампанского лежит Разумовский собственной нетрезвой персоной. Кажется, будто кто-то умелый нарисовал его по описанию, но извратил каждую черту, придав ей иной смысл. Но глубокие тени, меняющие такое знакомое лицо, Игоря не настораживают. Он просто хочет услышать опровержение собственных мыслей, что на самом деле его Серёжа ничего общего с Чумным доктором не имеет, поэтому плюёт на предосторожности. Разумовского подставили, разве может быть иначе? Вот только его Серёжа — сплошная подростковая фантазия, в которой живёт парень, жаждущий настоящей справедливости и искренне ненавидящий войну. Он позволяет себе обмануться, купившись на возможное объяснение, которое так соблазнительно лежит на поверхности. И поплачивается за это. *** Чумной доктор повержен благодаря общим усилиям, спасибо Дубину и Пчёлкиной, и по той же причине Игорь остался жив после гнева… Разумовского? Птицы? Кто разберёт. Кажется, у него впервые за много лет появились друзья, но Игорь пока никак не может смириться с открывшейся правдой. У Сергея Разумовского есть Птица, который одержим идеей очищения мира от зла. А вот у Игоря — Олег. И неизвестно ещё, кто из них более поехавший и с более внушительным списком жертв. Просто Игорь большую своих демонов оставил в Сирии, а в Питер привёз одного, но на диво раскормленного вседозволенностью наёмничества, почти что с любовью выращенного с его молчаливого попустительства безжалостной системой. А Серёжа о своём даже не догадывался, но боролся с ним до последнего. И себя не предавал. Они оба те ещё психи, только наказания распределились как-то неравномерно. Тот, кто совсем не виновен, обречён до конца жизни провести в дурдоме, а тот, кто туда его поместил, удостоился новой звёздочки на погонах. Правда, заслужил ты, майор Гром. Только не это. Его квартира как будто чужая после многочисленных обысков, и какое-то время после выхода он тратит, чтобы навести какой-никакой порядок. Бесполезно. Из треснувшей чашки всё равно будет течь. Он находит коробку с ценностями Олега и поражается тому, сколько на ней пыли. Второй личности не было больше года, и примерно столько же прогрессировала болезнь Разумовского. Странное дело! То, что превращало жизнь Игоря в кошмар, становилось для Серёжи спасением долгие годы. Не что-то, а кто-то. Личность, которую Гром годами игнорировал, словно это внезапно приведёт к её исчезновению. Как бы не так. Игорь на повторе прокручивает моменты их детства и юности, роясь в коробке с ценностями Олега, и не может понять, когда он упустил не только свои, но и чужие странности. Точнее, когда перестал обращать внимание на их наличие. Фотография с выпускного отзывается тупой болью в районе груди. Игорь привычно списывает на последствия драки в офисе Разумовского, но не может удержаться от того, чтобы не провести пальцем по огнём выжжеными в памяти строчкам, пусть и не может найти в себе сил посмотреть на саму фотографию и увидеть Олега, а не себя. «Я буду думать о тебе. Неважно, куда занесёт тебя или меня. Моему самому близкому человеку». И будет думать, — понимает Игорь. Что ему ещё остаётся, как не думать, когда нет никакого пути, кроме как смириться с положением и, возможно, задумываться о том, кто же виноват. Ответ находится быстро. Игорь ест себя поедом за то, что не может контролировать абсолютно всё. Сам дурак, кучу лет игнорировал проблему в своей голове, не думал, что будет, если его тёмная сторона внезапно покажет себя в неподходящий момент. Думал, что умнее всех. Думал, что строгая дисциплина и постоянная занятость заставит иную часть спрятаться глубоко внутри. Нет, ничего подобного. Сам себя переиграл. Научился обманывать любую комиссию, дал второй личности ключи от всех своих секретов, чтобы никто не заподозрил, что с ним что-то не так. И некому подозревать. Даже во время обыска не заподозрили, что у него что-то не так со здоровьем, потому что он настолько параноик, что пересыпал свои лекарства в банки из-под валерьянки и аспирина. На всякий случай, но вдруг пригодилось. Цветков отдаёт ему выигрыш с последнего спора вместе с бутылкой коньяка и неуместным поздравлением с поимкой маньяка. «Наслаждайся жизнью, Игорь, пока можешь». Больше похоже на мрачное предзнаменование, а не на поздравление, и он почему-то коньяк принимает. Он стал невольной причиной возникновения Чумного доктора. Потому что дистанцию держал, думал, что так будет лучше, но обманул только себя. Значит, винить только себя и надо в том, что не заметил вовремя, что пропал на столько лет, посчитав, что Разумовский давно уже не общается со своим старым школьным другом, а значит можно и не ставить его в известность о том, что у Игоря давно беды с башкой, а от Олега пора лечиться. И лечился же. Только не так, как нужно было. Позвонить бы Наталье, но поздно пить «Боржоми», когда почки отказали. И он пьёт подарочный коньяк. Впервые за много лет, потому что такой способ решения проблем считает полным провалом. И самому мерзко. Спасибо, насмотрелся в своё время в детдоме на детей алкашей по самое «не могу». И на их родителей, только уже в полиции. Он плевать хочет уже на то, что алкоголь с его лекарствами не сочетается. И сколько ни выпил бы, водка приятнее не становится. Гадость как она есть, только пиздец на душе как-то перекрывает. Проблемы если не становятся меньше, то как будто теряют свой объём. Только рецепторы постепенно привыкают, как и он сам идти на сделки со своей совестью. Он решает, что ценности Олега давно пора выбросить, как и всё содержимое антресоли, но натыкается на ещё одну находку. Огромные связки макулатуры, упакованные в обычные супермаркетовские пакеты из Ашана. И откуда бы ей взяться в его доме? Игорь не сразу развязывает один из пакетов, догадавшись наконец воспользоваться ножницами, и с удивлением рассматривает ровные стопки писем, которых никогда не видел. Он видит даты и понять не может, почему не находил их раньше. 2006, 2007, 2008… Вплоть до того года, как кончился его контракт. Ему писали, когда он служил в армии, когда ввязался в добровольную службу, и получали ответ. Игорь вскрывает одно из них, самое первое, с московской маркой, и вчитывается в знакомый убористый почерк. «Олег, ты был прав! Меня подселили к старшекурсникам, потому что я опоздал на заселение, но они хотя бы тихие. Никаких вечеринок и всего такого. Москва не такая шумная, как я думал, но тут так тепло! Кажется, половина шмоток не пригодится…» Игорь выцепляет из текста пару строк и не может читать дальше. Ему не нужно гадать, кто написал остальные письма. Сергей Разумовский. Всегда Серёжа. А он не видел, не слышал и не знал. Потому что не хотел. Как пытаться наслаждаться жизнью, если который день в этой же жизни какой-то пиздец? Игорь ненавидит Олега. Ненавидит свою квартиру и офис Разумовского с Венерой во всю стену. Только к самому Серёже даже после попытки убийства внутри всё равно что-то теплится, что ничем не задавить, как ни старайся. Но Игорь и не старается. *** — Нет ничего странного в том, что вам плохо. — И почему же? — ухмыляется Игорь. Он выглядит откровенно помятым, но перегаром от него не несёт, так что его усталость можно принять за недельный недосып. Наталию это не обманывает. — Ваш друг оказался совсем не тем, кем вы его считали, — впервые за всё время она обходит острые углы стороной, предпочитая использовать заместительные. — Он как раз не изменился, — чужим голосом отзывается Игорь. — Это всё… Птица. Как у меня Олег. — Это… — Диссоциативное расстройство идентичности, — коротко рубит он. — Официальный диагноз. Никаких ошибок. И никаких эмоций по этому поводу. Хватит уже об этом. Игорь ничего уже не хочет узнать или доказать. Не нужно быть гением, чтоб понять, что они с Разумовским настолько одного поля ягоды, что беды с башкой у них одного и того же толка. Оказывается, у него ещё всё заебись было, учитывая то, что Птица вытворял с огнемётами наперевес. Он платит Наталии достаточно, чтобы она молчала обо всех его странностях, но сейчас ему почему-то хочется, чтобы она запихнула его туда же, где должен провести свой остаток жизни Разумовский. Серёжа. — Если пытаться всё время не признавать свои чувства — они отомстят, вырвавшись в самый неподходящий момент, — говорит Наталия, печальная жена криминального авторитета. Будто знает что-то. — Невозможно взять на поводок самого себя без всяких последствий. — Мне нечего скрывать, — упорно возражает он, но Наталию это не обманывает. — Знаете, Игорь, возможно, вы посчитаете, что мой совет вам не подходит, но дослушайте, пожалуйста. Всё случившееся уже произошло, бессмысленно пережёвывать прошлое. Не пытайтесь разрушить то, что уже есть. Постарайтесь возвести на руинах то, чем вы могли бы гордиться. — И с чего бы мне начать по-вашему? Она встаёт из своего мягкого восточного кресла и некоторое время что-то сосредоточенно ищет. Игорь молча смотрит на часы на стене. И кажется ему, что секундная стрелка еле ползёт по циферблату, словно увязнув в желатине. Так уже не раз бывало. Он знает, что Олег скоро вырвется на свободу, потому что он не принимает препараты уже с неделю, но не боится последствий. Игорь впервые за много лет взял отпускные, а значит его провалы никому жизнь не испортят. Разве что его собственную, но он заслужил. Стук дверцы шкафа возвращает Игоря в реальность. — Забудьте про психологические тесты, Игорь, — говорит Наталия и кладёт перед ним деловой блокнот с металлическими уголками. — Пишите. — Что именно? — хмурится Игорь. — Всё, что только не можете сказать вслух. И мне не показывайте. *** Игорь просыпается в огромной кровати с таким мягким матрасом, что чувствует себя провалившимся в облако. Комната совсем маленькая, и большую часть пространства занимает королевское ложе с алыми простынями. Блядство. Гром понятия не имеет, как оказался в нём, но надеется, что Олег привёл его не в бордель, чтобы как-то избавиться от грусти-тоски по Разумовскому. Но решётка на единственном окне как-то не сочетается с концепцией дома удовольствий, поэтому приходится всё-таки включить логическое мышление и изучить территорию. И уже через минуты три Игорь находит записку от Олега. «Игорь, я знаю, что ты уже увидел решётку на окне. Да, она из металла, не имитация. И стены не из гипсокартона, так что не пытайся их проломить. В комнате ни одного ножа, спичек, ножниц… Я своё дело знаю. Помнишь, ты мне писал в своём блокноте, чтоб я не обижался из-за Разумовского, мол, он твой друг, но всё заслужил? И ты не обижайся. Отдохни, книжки почитай, выспись как следует, а то наше тело разваливается уже. Без обид, брат, но Серого я в психушке не брошу. Код от двери знаю только я». Игорь сминает записку со всей злостью, что у него только есть. Олежа, тварь дрожащая или просто тварь. Глупо было думать, что он просто смирится с тем, что Серёжа оказался в больнице с мягкими стенами, но он себе такую ошибку позволил. Сам виноват. Как не заметил только, что злой близнец что-то замышляет? Ответ прост. На Олега ему всегда плевать было, пока он вёл себя тихо, и никакие звоночки он в упор не хотел видеть. Да и после истории с Чумным доктором Игорю было не до того. И так тошно от того, что Разумовский оказался в тюрьме из-за него. Вот вам Чумной доктор — вот тебе и звёздочка на погонах, только менее погано от её наличия не становится. Дверь действительно на кодовом замке. Игорь пробует с сотню комбинаций, пытаясь понять логику Олега, но ожидаемо проваливается. Он механический, врезанный в сплошной металл двери, и его взломать невозможно, учитывая то, что из подручных средств у Игоря только пальцы. Бесполезно. Олег не стал бы ставить на дверь значимое для него число, да и Гром понятия не имеет, что важно его второй личности помимо Серёжи и его душевного спокойствия. Лучший друг всё-таки. Решётка тоже такая, что закачаешься. Прилегает к стеклу плотными литыми ромбами, через которые можно просунуть разве что пару пальцев. Выбить тоже не получится, Игорь такие конструкции знает. Да и чем выбивать? Стула в комнате нет, стола тоже. Умно, Олег. Книг в его импровизированной камере много, они просто стоят высоченными стопками, так что Игорь быстро пробегается взглядом по корешкам, чтобы убедиться в теории. Олег подобрал те вещи, которые ему либо очень нравятся, либо могут понравиться в перспективе. Есть ещё какие-то талмуды по медицине, психологии и искусству вкупе с бульварным чтивом с полуголыми красотками и пистолетами на обложке, но это всё для другой личности. Игорь его вкус оценивает на троечку, хотя сам не прочь на досуге проглотить парочку дешёвых детективов, но признаёт, что заботиться о других Олег умеет. Вот только объект заботы выбрал какой-то неправильный. — Ты меня не слышишь, наверное, но я хочу, что б ты знал. Мудак ты, Олег, — говорит Игорь громко, словно пытается заставить спящую внутри него личность раскаяться в содеянном. И добавляет уже куда тише: — И я мудак. Он совершенно один в этой комнате. Но не в своей голове. Хоть какая-то стабильность. *** Дни сливаются в бесконечную череду, но на самом деле Игорь становится собой едва ли дольше, чем на пару часов в пару дней. Его всё время клонит в сон, и чаще всего наступление нового дня он определяет по новым отметинам на теле. По синякам, по тянущей боли в мышцах, однажды даже обнаруживает на себе почти затянувшуюся рану от огнестрела. И никаких записей не нужно, чтобы понять, что его болезнь в острой фазе. Олег бодрствует куда чаще, чем Игорь, и строго следит за тем, чтобы некогда главная личность не вырвалась из импровизированного плена. Протестовать никак не выходит, да и любая попытка по сути бессмысленна, ведь Игорь даже не уверен в том, что они всё ещё в России. Будь он на месте Олега, уехал на какую-нибудь заброшенную военную базу в Бурятии, где и связь не везде ловит, а розыском беглых преступников заняться некому. И незачем. У него нет даже ручки или карандаша, чтобы написать что-то оскорбительное специально для второй личности, потому что Олег далеко не идиот и знает, что лучше не давать пленникам потенциальный ключ для спасения. Он куда лучше Игоря понимает, почему и как они меняются местами. И может каким-то образом это контролировать. Он ставит на таблетки, от которых его разум похож на тянучку, но только догадывается, как Олег умудряется рассчитывать дозу. Хотя не исключено, что тот подмешивает транквилизаторы в еду или воду, когда чувствует «конец эфира». И плевать. Гром голодовку устраивать не собирается, потому что код от двери всё равно не знает. В одно и то же время в дверь раздаётся неуверенный стук, и в небольшое как будто бы тюремное окошко, открывающееся только с обратной стороны, просовывается скудный обед и бутылка воды. Игорь думает, что Олег не стал бы доверять чужому человеку. Бывший сослуживец? Наёмника можно перекупить, а Игорю нечем привлечь внимание своего тюремщика, кем бы он ни был. Но… Игорь слишком долго был наедине с самим собой, чтобы не попытать удачу. — Я могу поговорить с вашим начальством? — говорит Игорь в сторону тюремного окошка в один из дней, когда он чувствует себя собой. Голова в этот день не совсем мутная, но от обезбола он бы не отказался. Шум за дверью прекращается. — Или хоть с кем-нибудь? Он садится на пол возле двери и пару раз несильно бьёт её кулаком, как будто от этого постоянная головная боль хоть немного пройдёт. Ему кажется, что его снова оставили в одиночестве, и он больше никогда не сможет ни с кем поговорить. — Игорь, не надо, — слышит он наконец тихий знакомый голос. — Олег будет злиться. Он замирает, сидя на полу, и не может пошевелиться. Серёжа. Настоящий, не слуховая галлюцинация? Он знает, что не сдержится. Он знает, что не сможет вести себя так, будто ничего не случилось там, в офисе. Или ещё раньше, когда Игорь начал принимать таблетки и оставил Разумовского один на один с его демонами. Такое не простить. Не его так точно. Это Олег вытащил Серёжу из психушки — где только деньги достал, всё же накоплений у Игоря на такую авантюру сроду не было. Но факт. Они оба здесь. Не сломаться бы только от голоса, который никак не выходил из головы долгие месяцы после заключения Разумовского, которому он писал долгие послания в подаренном Наталией блокноте. — Серёжа?.. Сергей, — быстро поправляется Игорь. — Это ты? Сердце бьётся в лихорадке. Лишь бы не ушёл, не оставил в одиночестве. Он сидит на своей стороне, прислушиваясь к каждому шороху за дверью, и не может ни о чём больше думать, кроме чужого дыхания и рыжих волос, которые он видит как наяву, стоит только закрыть глаза. — Мне очень жаль, Игорь, — шепчет Сергей. — Прости. Игорь слышит, как утихают чужие шаги, и не может двинуться с места. У него не так много времени перед тем, как он снова станет бледной тенью на краю сознания Олега, но он игнорирует еду и воду, забыв про потребности тела и боль в том месте, где злой близнец каким-то образом поймал пулю с месяц назад. У Серёжи и Олега всё хорошо. Если не уже, то будет. А значит лишний здесь далеко не Олег, сумевший вытащить на свободу опасного преступника. Наёмник, преданный борцу за справедливость с огромным капиталом. Что ж, он всегда недооценивал Олега, а тот знал его самого лучше, чем Гром только мог себе представить. Все его слабости как на ладони. Игорь хотел бы ненавидеть их обоих, но получается только себя. *** Ему снится, что он больше не один. Тепло другого человека, который дороже всего на свете, тихий шёпот в темноте, где не разобрать конкретных слов, но смысл улавливается на уровне интуиции, и всё кажется удивительно правильным. Настоящим. Как будто колоссальное чувство одиночества, ставшее таким привычным за долгие годы по казённым домам, где нет места простому человеческому теплу, наконец отступает. Оно остаётся позади, в отрезке жизни от первого дня в детдоме и до этого момента на границе между сном и явью. Игорь открывает глаза и понимает, что ему в кое-веки не чудится. Комната не условно его, а другая, тоже с решётками и тюремной дверью, только распахнутой настежь. Никакого пафосного блядства — минимум вещей и стандартная военная койка, которой до обидного мало на двоих. И тепло человека рядом не выдуманное, а реальное. Серёжа тесно прижимается в нему во сне всем телом, так, что сложно понять, где заканчиваются его конечности и начинаются другие. Игорю хочется ущипнуть себя, чтобы убедиться в реальности происходящего. В потёмках он видит чужое тревожное лицо с закрытыми глазами и слышит как будто нездоровое дыхание. Кошмары? Он мог бы встать с постели уйти как можно дальше, насколько это возможно. Мог бы изучить место, куда их привёз Олег, и постараться найти вещи, которые пригодятся ему при побеге. Много чего ещё. Но Игорь только несмело кладёт руку на плечо Серёжи, чувствуя, как начинают расслабляться напряжённые мышцы под футболкой. Разумовский неосознанно придвигается ещё ближе к нему, и от такого открытого доверия Игоря выламывает изнутри, а в груди рождается что-то совершенно новое. Гений, миллионер, филантроп. Маньяк с раздвоением личности. Майор полиции и наёмник с той же бедой в голове. Ничего это не важно здесь, в бывшей тюрьме или на брошенной военной базе — не важно. Клетка открыта, ключ лежит на столе, а значит делай, что хочешь. Вот только что делать, если ты сам хочешь в ней остаться? Поэтому Игорь не делает ничего. Просто лежит рядом, своя каждый вздох со стороны Серёжи, радуясь тому, что сознание от него не ускользает. Всё хорошо. По крайней мере, так он думает до момента, пока Серёжа не открывает глаза. Медленно, с недовольным вздохом, будто поднять веки для него — невыполнимая задача. И смотрит на него полусонными не до конца открытыми глазами так, будто не знает, что видит — галлюцинации или сон. Или вовсе реальность. — Олег, ты не должен был оставаться. Ты же знаешь, что скоро Игорь вернётся, — бормочет Серёжа. — Олег?.. Игорь молчит, не зная, что и сказать, чтобы себя не выдать, и только успокаивающе сжимает чужое плечо. Серёжа резко распахивает глаза и отшатывается, чуть не слетая с койки вовсе. Та краем бьется о стену с глухим скрипом. И откуда столько силы в парне, которого почти полгода обкалывали всякой дрянью в психушке? — Ты чего? — спрашивает Игорь настороженно. — Игорь? Ему стоит больших трудов не закатить глаза, но чужой взгляд он выдерживает спокойно. Серёжа смотрит загнанно, а Игорь в мыслях просчитывает, сколько минут у них осталось до того момента, пока Разумовский не сообразит схватиться за пистолет под подушкой. Но сам только приподнимает руки, показывая, что они пусты. — Вряд ли с утра был, но сейчас вроде Игорь, — без особой глубокомысленности отвечает он и зевает. — Кажется, Олег в последнее время мало спит. А сам мне про отдых заливал в своих опусах… Ты чего на полу сидишь? Серёжа вздрагивает, ёжится под внимательным взглядом, но с пола не поднимается, только сильнее придвигается в угол. Игорь к нему не подходит, потому что помнит ещё удар бутылкой по голове, пусть и времени с того дня прошло порядочно. У Грома все мысли дурацкие, так на неуместный смех и пробивает. Хорошо ещё, что Разумовский тогда не с лопатой на него пошёл. Иначе была бы у них не трагикомедия в трёх актах, а паршивый ромком про современных дачников. «Сразу после сотворения мира», например. К слову, сериал не он сам, а тётя Лена смотрела, он больше пельмени лепил. — Почему ты… — начинает Разумовский, но осекается. Взгляд от его лица отводит и смотрит в пол только, будто не может. — Ты же здесь пленник. — А ты всё ещё сидишь на полу, — говорит ему Игорь как ребёнку. — Холодно ведь. Простудишься и будешь кашлять до самой весны, как в детстве. — Не притворяйся, что всё нормально! — хмурится Серёжа. — А что ты хочешь, чтобы я сделал? Обвинил тебя во всех грехах? Хочешь, чтобы я сказал, что ты во всём виноват, и все жертвы на твоей совести, какими хуёвыми людьми они бы ни были? — спокойно перечисляет он, без особой радости наблюдая за тем, как каждое его слово отзывается в Разумовском словно пощёчина. — Вот только знаешь что… Кажется мне, ты и сам с этим прекрасно справляешься. Игорь отталкивать его не хочет. Наоборот. Но вспоминает Наталию и думает, что сначала лучше устроить встряску, а потом уже действовать по ситуации. — Ты говоришь так, будто тебе не плевать. Серёжа говорит тихо, хрипло. Безнадежно. И улыбка дрожащая, печальная. Ебучая Мона Лиза, благодаря которой людей на этой планете стало немного меньше путём сожжения заживо. И что странно, Игоря этот факт волнует не настолько сильно, чтобы самому взять пистолет. — Ты ведь хотел смерти всех тех людей, которых убил Птица? — прямо спрашивает Игорь. На Разумовского страшно смотреть. — Но не таким способом! — А Олег вытащил тебя из психушки. Делай выводы, — пожимает плечами Игорь и садится на кровати. — Олег, конечно, не Птица, но тоже поступает жёстко и радикально. Он не говорит, что хотел его вытащить, потому что это было бы неправдой от первого и до последнего слова, а ему хочется быть с Серёжей честным. Просто признаёт, что и он не без греха. И плевать, как это звучит со стороны. Лишь бы понял, что ему не всё равно на него. — Не притворяйся, что я тебе нужен, Игорь. — Глупости не говори, — он отмахивается от его слов и тянет Серёжу за шкирку вверх, помогая подняться на ноги. Как Олег когда-то. Игорь не помнит точно, но ощущения похожие — сосед по телу не прочь поделиться такими воспоминаниями о Разумовском. — Не глупости, — улыбка с губ пропадает пропадает, а блеск глаз становится почти что безумным. Да и кто из них не? — Думаешь, знаешь, что в моей голове происходит? — Знаю, не поверишь! И гадать не надо, что ты бы меня с удовольствием придушил, если бы не моральный компас, капитан Гром! — зло выплёвывает Разумовский. — Знаю и то, как ненавидишь меня… За всё хорошее. — Майор Гром, — поправляет Игорь без всякого запала. — Тебе стоит сказать спасибо. Серёжа почти задыхается от злости и выглядит так, будто готов налететь на него с кулаками, но только сверкает на него глазами с проблесками алых искр. Птица? Нет, показалось. — За что ещё хочешь меня поблагодарить, майор? — ехидно тянет Разумовский, натягивая на себя светскую маску, как в «Золотом драконе». Ершистый, но уже снова миллионер-филантроп, которому хочется не то вломить, не то… — За то, что был моим другом все эти годы, — серьёзно отвечает Игорь, машинально отмечая, что Серёжа снова меняется в лице. — А из меня вышел херовый друг. Я знаю, не спорь. Письма нашёл. — Ты хороший человек, Игорь, — глухо отзывается Разумовский, положив подбородок себе на колени. Разбитый и изломанный, словно зеркало, составленное из осколков не до конца. Игорь хочет прикоснуться, но боится порезаться. — Письма, они… Ничего не значат теперь. Ты не понимаешь, кто я. И Олег с Птицей. Он может поспорить с ним любым, даже таким, казалось бы, повзрослевшим и чужим, потому что внутри Серёжа практически не отличается от того, что смотрел на звёзды с крыши заброшки со своим лучшим другом. — Ты ненавидишь Сэлинджера. И войну ненавидишь, так что где-то в глубине души осуждаешь и меня, и Олега. За всё хорошее, — усмехается Игорь. — Веришь в людей, хотя чаще всего они этого не заслуживают. И в справедливость, какой бы жестокой она ни казалась. И в меня веришь, хотя на самом деле разница между мной и Олегом куда меньше, чем тебе кажется. А я хочу верить, что ты на большее способен, чем просто быть народным мстителем со всей этой огненной хренотенью. Иначе зачем это всё? Он говорит ему всё, что только думает, даже взгляда не отводит, а наоборот. Смотрит прямо в глаза. Почти признаётся во всём том, что даже от себя скрывал долгие годы. Только бы Серёжа понял. И не отвернулся. У него чутьё практически звериное на любые недомолвки. Смотрит остро, всё ещё недоверчиво. Но Игорь знает, что Серёжа сейчас видит перед собой его настоящего, как есть, и только от его слова зависит то, что они будут делать дальше, пока хоть что-то можно исправить, залатать раны, нанесённые временем и друг другом, и начать жить не прошлым, а будущим. — Ты сказал, что был хреновым другом, — наконец спрашивает Серёжа. На его лице — решимость, граничащая с упрямством. — Почему? Игорь коротко улыбается. Открыто и тепло, как у него получалось только в присутствии одного-единственного человека, который сейчас смотрит на него с затаённой надеждой. — Потому что всегда хотел от тебя большего. *** Они врастают друг в друга, как будто так и надо было. Доверие строится постепенно на обломках личностей, стран и городов. Россия и Сирия. Город без солнца и сплошная пустыня. Четыре личности, которые пытаются превратиться в две, но получается с переменным успехом. Они никуда не торопятся. Пробуют методики и лекарства. Балансируют на самой грани, когда не знаешь, что проще: убить или убиться, но всё равно делаешь единственно правильный выбор. Быть вместе. Что в хорошие, что в плохие дни, каких с каждым месяцем становится меньше. Они возвращаются в Петербург через год. Совершенно другие, изломанные и собранные заново, словно несколько пазлов без инструкции и картинки. По наитию. Оказывается, многое изменилось с тех пор, как Игорь был здесь в последний раз. Теперь он знает, что он любит Сергея Разумовского, даже когда видит в его глазах одного лишь Птицу. А Серёжа не видит разницы между Игорем и Олегом и помогает балансировать на той грани, не дающей исчезнуть любому из них, по той же причине, что заставляет Грома оставаться с ним даже тогда, когда больше всего хочется хлопнуть дверью и никогда не возвращаться. Игорь не звонит Наталии, пусть и такая мысль мелькает на границе сознания, когда снова видит знакомые очертания города, но последний разговор с ней в голове держит. Гордится ли он тем, что построил после того, как ему казалось, что его жизнь рухнула? Игорь Гром — так себе актёр, в прошлом отличный полицейский, бывший идеальный наёмник и плохой в общем-то человек. Но, возможно, неплохой строитель городов на руинах, особенно когда рядом Серёжа, принимающий свои таблетки по расписанию. Да, гордиться можно. У Серёжи — фальшивый паспорт и коротко обрезанные волосы для конспирации. У Игоря — лиловые отметины засосов на шее и огромный шарф. Изменения к лучшему для них обоих. В питерской гостинице малолюдно, но они всё равно делают вид, что приехали из-за границы. Серёжа любит представления, а Игорь — его. И ещё больше, когда они остаются наедине после восьмичасового перелёта и утомительной поездки на такси. У них любовь далеко не всегда про секс, а больше про близость. Так, чтобы чувствовать кожей другого, если не хватает взгляда. Игорь любит касаться, а Серёжа не может без этого и дня. Тактильный. Игорь знает, как будет лучше. Невесомо целует пальцы и костяшки. Спешить некуда. Просто касается губами, не думая, так, что чувствует Серёжу ещё острее. Ловит каждое его движение, дрожь, сотрясающую тело. И знает, что так правильно. — Что будет дальше? — шепчет он на ухо Серёже. — Ты так мне и не сказал. — Никаких с тобой сюрпризов! Венеция. Сам захотел, не забыл? — усмехается Разумовский, перетягивая на себя одеяло. Ему всегда холодно. — Покажу тебе мой любимый город. Посмотрю как раз, как ты будешь пытаться не уснуть во время экскурсии. А потом можно обратно в Питер. Как тебе план? — Самый лучший, Серёж. Игорю Грому исполняется тридцать лет, но у него нет ни торта, ни свечей. Да и не нужно ему всё это. Он думает о Сэлинджере, которого Серёжа так ненавидит, но перечитывает раз в год. А ещё о том, что зря не существует такой профессии, где люди ловят других на краю пропасти. Серёжа говорит, что это предназначение, а Игорь только молчит. Он помнит ночь, звёзды на бескрайнем небе, огненные отблески в голосах и его слова. «Обещай, что поймаешь». Он не удержал его тогда, когда было нужно, но готов провести остаток жизни, ежедневно доказывая, что они вместе, и ни одному обстоятельству это не изменить. И Игорь сдержит обещание.